Погружение в новую, чужую жизнь (жизнь = несение ответственности, проявление заботы), то есть опекание чужого живого существа в моем жилище, является хлопотным, тяжелым делом. Все в нем оказывается балластом. Ефрейтору Фрайтагу и мне удалось сбить температуру компрессами, наложенными на ноги. Абсурдно думать, будто я мог бы подвергать сексуальным домогательствам это покрытое сыпью и гноем, зловонное существо, будто я, словно Густав Адольф, хотел бы заготовить себе пажа, однако именно в этом обвиняет меня профессор Хирц, ведущий себя в нашей делегации так, словно он главный. Он пригрозил мне доносом в Союз преподавателей высшей школы и на мой факультет во Фрайбурге. Вопрос положения: здесь, на фронте, нельзя просто так взять к себе человека.
Адъютант генерал-полковника приглашает меня к себе. К нему обратился профессор Хирц. У командующего армией хватает забот, лишних ему не нужно. Нет ли у меня каких предложений на этот счет? Я отказываюсь от каких-либо комментариев.
Ночью я гляжу на свое «испытание». Существо мечется на постели. Моя привязанность к ефрейтору Фрайтагу, который помогает мне купать ребенка и которого я попросил заходить почаще и без стука, как своего рода гувернанта, который мог бы засвидетельствовать мою невинность в отношении доставшейся мне в качестве добычи девочки, — моя привязанность становится более искренней при обращении к этому сплошному несчастью. Что меня поддерживает в упорстве продолжать начатое, так это симпатия к самому себе. Погода в этой географической зоне в декабре определяется сибирскими антициклонами, то есть восточными ветрами. Этому основному течению воздушных масс противостоят облака, приходящие с юга, то есть с Черного моря, и несущие метели. У человека, привычного к постоянным западным ветрам на родине, эти атмосферные колебания вызывают беспокойство.
Мы можем довести эту войну до конца только в том случае, если поселимся здесь. Обрушить мосты, сжечь корабли судьбы и продвигаться здесь настолько далеко, насколько сможем обработать землю. Как солдат я бы не имел права таскать с собой девочку, говорит полковник фон Фельдкирх.
Келья ученого
Четыре маленьких светильничка образуют светящийся квадрат. На деревянном обрубке фрагмент «в мощном темном стиле»:
Боги и люди едины (они различны, однако находятся в состоянии взаимопроникновения). Пропасть противоположности (или невозможное) разделяет их, но в то же время и единит их. А богочеловеческое живет в богах, то есть человеческая смерть живет и в них. Так же как в людях умирает неистребимая жизнь богов.
Они (люди) с наступлением ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ, то есть с августа 1914-го, стали меньше: вопреки всей видимости, например 1928 года, будто они теперь стали больше, будто из них вырастает новая эпоха. Не вырастает. Не на что надеяться. Они заблудились на чужбине.
Слово «противоположность» не встречается ни в одном тексте Гераклита. Нацарапанный на железной пластине фрагмент завернут в упаковочную бумагу и к тому же спрятан в кожаный футляр. Футляр Хайдеггер сам отвез на аэродром в Симферополе и оставил там в деревянном сарае. Так он надеется переправить находку на родину.
Он возвращается домой. Фриги, оставленной на попечение ефрейтора Фрайтага, нет на месте. «Ангелы-хранители» (советник полиции Вернике?) похитили у него его гостью, бывшую под его защитой. Говорят, что девочку отправили в провиантскую роту на севере полуострова. Не опасное ли это место? Воля философа, похоже, никого не волнует. Мог ли бы ученый обеспечить невозможное? Мог ли бы он вмешаться?
Здесь в Симферополе НОЧИ в подражание далекой родине украшены огнями, предрождественскими гирляндами западноевропейского образца. «И вот этому изображению богов они поклоняются, как если бы кто пытался говорить с домами, ибо он не знает, кто такие боги и герои». Философ чувствует себя лишенным своего достояния. В его руках ничего, кроме маленького чемоданчика. Если бы у него был хотя бы рюкзак. Фриги нет, фрагмент спрятан в бараке. При себе у него только и есть что мысли, на которые нет практического спроса. В 1942 году он начинает курс лекций о Гераклите.