А.: У нас не было никакой внутренней программы, если вы что-то такое имеете в виду, потому что на это не было времени. Для этого нужно самосознание, такое, какое было в тот день у немцев. Это самосознание и сбило их с толку.
Я.: Однако помчаться в занятый город, показать свое мастерство в тушении пожаров и вернуться назад — для этого тоже нужно самосознание.
А.: Вы все еще не точно это себе представляете. Колонна из 216 мчащихся пожарных машин, по частично заваленным улицам, там и тут улицы перекрыты, мы приближаемся, — ориентируясь на общую картину, полученную двадцать минут назад и спроецированную, ориентируясь на страны света, на весь город, — к очагу пожара, общее впечатление от которого рассыпается в сплетении улиц. Как делить колонну на отдельные группы, распределить их по отдельным объектам? Въезжать ли во дворы, где в них еще можно въехать, чтобы перехватить движение огня, или мы попадем в ловушку, если не удастся остановить огонь? Все это решения, связанные со множеством деталей, и самосознание с этим не справится. Это происходит, так сказать, ниже уровня командиров, реагирующих на оклики и выкрикивающих задним числом приказы, которые только подтверждают вещи, уже и без того происходящие. Голова за всем этим просто не поспевает. Голова как место, где и обитает мораль, всегда отстает от событий.
Я.: А может быть, действуя тем же образом, можно было бы выбить немцев из Киева? Так же, как вы, пожарные, в город могли бы въехать и наши войска.
А.: Безусловно. Под Киевом у нас было верное превосходство.
Я.: Так почему же отошли?
А.: Вы и на это смотрите с упрощенных позиций буржуазного самосознания: «Центр мира — там, где я. Я = Я. Здесь = Здесь, где я. Превосходство = превосходство». Битва за Киев была решена в 300 километрах от города, в районе Умани, и уже не имеет значения, как мы — я имею в виду наши войска — чувствовали себя под Киевом и насколько мы были сильны. При всем преимуществе приходится отходить, потому что как часть социалистического целого мы оказались под угрозой окружения. Мы это знали. Только видеть этого не могли. В противном случае, тут я с вами согласен, мы нашли бы возможности удержать Киев. Находчивости нам было не занимать. Проблема в том, что поражение можно только отметить на карте, увидеть его, как пожар, нельзя.
Я.: Наградили ли вас потом за совершенные действия?
А.: Нет.
Я.: Было ли известно о вашем поступке?
А.: Это был просто частный жизненный случай, не геройство.
Я.: Почему же нет?
А.: Возможно, делать этого вообще не стоило. Мы обеспечили немецкое командование квартирами.
Я.: С классовых позиций жителей это неверно.
А.: Трудно сказать. Это было больше инстинктивное действие.
Я.: А с точки зрения советской агитации — геройский поступок.
А.: И все же никаких наград.
Я.: А почему, как вы полагаете, этого не произошло?
А.: Потому что нас было уже не найти.
Я.: Как же это? Ведь вы вернулись.
А.: Верно. Мы пробивались назад через немецкие позиции тремя параллельными колоннами, чтобы повысить скорость.
Я.: Они стреляли вам вслед?
А.: Вовсю. Но цистерны были уже пустые.
Я.: Так почему же вас было не найти?
А.: Мы потеряли наши функции.
Я.: Вас сняли с должности?
А.: Нет. Мы оказались в степи. Там нечего было тушить.
Я.: Обеспечения бензином у вас не было?
А.: Мы проехали 300 километров. Удалось заправиться. Но на этих просторах нашей колонне, предназначенной для работы в городе, делать было нечего.
Я.: И что же вы делали?
А.: Мы хотели попасть в Кривой Рог.
Я.: Зачем?
А.: Там нас могли оценить, там есть большие объекты. В деревне колонна в 216 специализированных машин бессмысленна. В деревне не может быть такого пожара, с каким мы справляемся.
Я.: Так вы разделились?
А.: Тогда исчезла бы ценность команды. А именно ее мы и старались сохранить.
Я.: А зачем вам был Кривой Рог? У вас кончился бензин?
А.: Да нет. Бензина было сколько угодно. Склады были рады от него избавиться.
Я.: Так вы могли ехать дальше.
А.: В степи нас одолели сомнения.