Новая встреча с университетом
После окончания войны поначалу была возможность возобновления учебы, как только университеты открылись. Четыре довоенных семестра засчитывались.
Покаяние и суррогат
Вопрос: Вы, как я вижу по отметине на вашем лбу, из корпорации драчунов?
Ответ: Это тоже компромисс.
Вопрос: Но как же вы угодили в тюрьму?
Ответ: После того как я разругался с руководством института в Марбурге, я попытался начать свое дело и открыл торговую фирму, занимался текстилем. Это предприятие закончилось катастрофой, то есть я обанкротился и после этого оказался в заключении.
Вопрос: Вместе с каторжниками?
Ответ: Там различий не делают.
Вопрос: Сколько лет?
Ответ: Три года. Тюремный священник считал, что это для меня — своего рода покаяние за мои прегрешения во время войны.
Вопрос: Он простил вам, потому что это были комиссары?
Ответ: По поводу тюремного заключения у него сомнений не было. Он полагал, что я мог бы еще ухаживать за больными проказой в Абиссинии.
Вопрос: Это что еще за занятие?
Ответ: Там сам заражаешься проказой, зато можешь спасти одного или двух больных.
Вопрос: Неравноценный обмен: до сотни хорошо обученных партийных функционеров против пяти или шести спасенных прокаженных в Абиссинии. Для этого надо бы разделять мнение, что все люди равны.
Ответ: Совершенно с вами согласен. Разумеется, справедливым обменом это не назовешь.
Вопрос: А теперь, если я правильно понимаю, вы продолжаете жизнь убитых вами?
Ответ: Нет.
Вопрос: Чем вы, собственно, занимаетесь?
Ответ: Я ведь уже сказал: можно ничего и не делать. Что-нибудь делать не обязательно. Можно только иметь убеждения.
Вопрос: Это тоже кое-что!
Ответ: Но мое обращение тоже не следует понимать как покаяние или суррогат.
Детали работы «орденской команды»
Мы прибывали обычно к вечеру, потому что с утра занимались обработкой препаратов на другом месте, а потом в течение дня случалось преодолевать значительные расстояния, наш рабочий день начинался в пять утра и заканчивался не раньше полуночи. Итак, мы прибывали к вечеру в наших вездеходах с прицепами для оборудования и документации к одному из сборных пунктов. Иногда поблизости находился штаб, и нас приглашали перекусить или выпить, часто нас избегали, как это было во время нашего первого выезда во фланговые батальоны группы армий «Север», которая, собственно говоря, не входила в сферу нашей деятельности. Можно подумать, что на это влиял климат: с севера на юг отношение войск к нашей деятельности становилось все более теплым. Однако причины этого были вовсе не климатические: в группе «Север», с зимы 1941 года практически неподвижной, более всего сохранился стиль руководства, унаследованный от мирной жизни, то есть войска были более консервативны; иначе дело обстояло на юге и в центре: там ротация частей обеспечивала появление нового духа. Там к нам не относились так скептически. Однако и в консервативных частях наша работа не наталкивалась на принципиальный отказ, выражалось только явное сомнение в способе наших действий. Они бы предпочли, чтобы комиссары были расстреляны согласно законам военного времени, а не умерщвлены инъекциями, как это делали мы, чтобы их черепа остались в целости и сохранности. Как раз при расстреле черепа могли быть повреждены, а они-то нам и были нужны.
Вы отклонились от темы. Как проходила процедура?
Сначала мы смотрели, что у нас было на предстоящий день. Большинство из тех, кого считали комиссарами, комиссарами не были. В одном случае это был унтер-офицер, в другом — офицер-зенитчик. Кто в лагере был особенно задирист и попрекал своих, того подозревали в том, что он комиссар. При случае говорили о «масонских» комиссарах. Хотя это, возможно, противоречило моим распоряжениям и могло отягощать документацию личными эмоциями, я то и дело беседовал с пленными, которых нам доставляли, поскольку по моему опыту это был лучший метод отбора. По уровню образования и подготовки было лучше всего видно, кто мог на самом деле оказаться комиссаром. При достаточном духовном превосходстве многое говорило за то, что передо мной — комиссар.