Нефтех без промедления внял совету мудреного жизнью человека. Не откладывая дело в долгий ящик, он собрал в дорожный мешок все самое ценное для себя, включая весы судьбы и окольными путями, отнес его на один из постоялых дворов Мемфиса.
Вернувшись домой до наступления, он едва успел попрощаться с Валтасаром, напутствовав старика охраняющим знаком Пта. Оставшись один, жрец выждал определенное время, погасил свет и незаметно вышел на улицу, решив использовать время ожидания с толком для себя. Убедившись, что за ним нет слежки, он отправился в дом терпимости, где снял смазливую молодую финикиянку и провел с ней всю ночь.
Утром он узнал, что опасения его друга были не напрасны. Пробыв несколько часов на допросе у сатрапа, Валтасар был отпущен, но на пути домой был ограблен и убит ударом дубины по голове. При этом пропала знаменитая рукопись волхва, которую он постоянно носил с собой и никогда не расставался.
Той же ночью, неизвестные злоумышленники совершен налет на дом жреца, где все было перевернуто вверх дном. Соседи успели поднять тревогу, вызвали стражу, но когда те прибыли в доме никого уже не было. И хотя дознавательный чин связал все это с происками конкурентов Валтасара, Нефтех ощутил холодок смерти в своем затылке. Заплатив за погребение Валтасара в общей могиле, жрец не стал дожидаться развязки событий и тайно покинул Мемфис.
Для этого он нанял специальную лодку, предназначенную для плавания по дельте Нила. Подобный вид отдыха был очень популярен среди представителей знати Мемфиса и потому не вызвал особых подозрений. Но едва лодка вышла в открытое море, как он потребовал капитана, доставить его к Газе ссылаясь при этом на повеление совета жрецов Тота. Повелительным жестом он развернул перед глазами лодочника папирус с приказом от имени верховного жреца бога Тота оказывать всяческое содействие тайному эмиссару храма.
Будучи человеком практичным, Нефтех без труда удалил с папируса прежний текст, заменив его другим, сохранив при этом особый знак храма Тота и печать персидского наместника.
Лодочник безропотно повиновался обладателю жреческого символа и столь грозной бумаге. Два дня морских приключений и египтянин сошел на берег вблизи выбранного им города.
Двигаясь навстречу Александру, жрец подвергал себя серьезной опасности, которая возникает, когда одно войско наступает, а другое стремительно бежит прочь. Однако оставаться в Мемфисе было для него не менее опасно и Нефтех, сознательно шел на этот риск.
Александр к этому времени уже взял Тир и неудержимо двигался к Египту через палестинские земли. Все прибрежные города филистимлян, напуганные ужасной судьбой Тира, поспешили выказать свою покорность македонцам. Однако Газа выбилась из этого числа. В ней находился молодой перс Бетис, который решил оказать сопротивление македонскому царю, несмотря на просьбы жителей проявить благоразумие и открыть ворота города.
В правильности своего решения, перса убеждало наличие у города высокого вала и крепких стен, а также особенность местного рельефа не позволявшей врагу подвести к стенам осадные тараны. Известив о своих намерениях царя Дария, Бетис запасся большим числом продовольствия и нанял арабов кочевников для нападения на македонские тылы.
Столкнувшись с подобным упрямством, Александр пришел в ярость. Какая-то маленькая крепость не сделала должного урока из судьбы Тира и грозила поставить под сомнение его грозную славу разрушителя городов.
- Мы взяли Фивы, взяли Милет и Галикарнас, разрушили до основания Тир. Хорошо, мы возьмем и Газу, но за эту дерзость, город будет разрушен – изрек македонский царь и занялся осадой.
Видя невозможность, взятие города приступом, Александр приказал насыпать с южной стороны, наиболее удобной части Газы для штурма, еще один вал, равный по высоте валу города и поставить на него стенобитные машины. Кроме этого, царь повелел своим строителям начать тайный подкоп под стены города, что бы в нужный момент обрушить их.
Именно в этот момент осады и прибыл в македонский лагерь Нефтех, со скрученными за спиной руками и подбитым глазом. Разъяренные недавним набегом арабов, македонские стражники были не особенно любезны с любым азиатом, какие бы он слова не говорил.