Колокольчик над дверью звякнул, вырвав его из меланхоличных раздумий. На пороге стояла капитан Эва Ростова. Женщина из северного народа, высокая, широкоплечая, с косой цвета воронова крыла и лицом, обветренным тысячами морских миль. Её народ не строил городов; они жили на своих кораблях, кочуя по уцелевшим морям. Она была одной из лучших клиенток Валериуса, потому что ценила хорошую карту больше, чем золото.
— Мастер, — кивнула она, и её голос был низким и хриплым, как скрип корабельных снастей. — Мой «Зимний Ворон» готов к отплытию. Надеюсь, вы закончили мой заказ.
— Капитан Ростова, всегда рад вас видеть, — ответил Валериус, откладывая перо. — Почти закончил. Но с каждым годом это становится всё труднее. Чернила сохнут так же медленно, как меняется мир. А мир, увы, меняется слишком быстро.
Он указал на карту, над которой работал. — Вот. Южный маршрут на Континент Пряностей. Как вы и просили. Но я не могу гарантировать его безопасность. Залив Скорби теперь полностью во власти «Тихого Прилива». Вам придётся делать большой крюк к западу. Это добавит три недели пути.
Эва подошла к столу и нахмурилась, изучая карту. Её палец, мозолистый и сильный, проследил новый маршрут.
— Три недели… Это дополнительные расходы на воду и провизию. Проклятье. Говорят, что Прилив в этом году подобрался ближе, чем когда-либо. Мои матросы боятся выходить в море после заката. Клянутся, что туман, который он приносит, шепчет.
— Он не шепчет. В этом-то и ужас, — тихо сказал Валериус. Он подошёл к шкафу и достал старый, пожелтевший свиток. Это была карта мира, составленная во времена его деда, до Великого Безмолвия. Он раскатал её рядом с новой. — Посмотрите. Вот каким был мир. Пять великих королевств. Десятки свободных городов. Бескрайние моря, полные жизни.
Эва смотрела на старую карту с благоговением, как на святыню.
— Я слышала истории. Моя бабушка рассказывала, что раньше небо было синим, а не серым. И что ночью на нём были тысячи огней.
— Это правда, — подтвердил Валериус. — А потом, почти триста лет назад, началось. Никто не знает точно, почему. Учёные из Люминары говорят о «космической зиме». Жрецы — о гневе богов. Простые люди — о проклятии. Но я думаю, всё было проще. Мир просто… устал.
Он провёл пальцем по старой карте.
— Всё началось не с войны или катаклизма. Просто в один день, который позже назвали Днём Увядания, краски стали чуть бледнее. Звуки — чуть глуше. Магия начала давать сбои. Сначала это было почти незаметно. Но процесс шёл. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Целые народы исчезали не в битвах, а просто растворялись в наступающей серости. Их города до сих пор стоят, как пустые раковины, но в них никто не живёт.
— Цитадель держится, — с ноткой презрения сказала Эва. — Их патрульные корабли — настоящие пираты. Они требуют пошлину за проход через их проливы, словно им принадлежит всё море.
— Цитадель — это не жизнь. Это конвульсия, — вздохнул Валериус. — Они заперлись в своей крепости и делают вид, что могут победить смерть мечом. Они слепы. А Светоткачи из Люминары… они мудры, но их мудрость пассивна. Они просто наблюдают, как гаснет свеча, и восхищаются красотой этого процесса.
Он свернул старую карту. Звук шуршащего пергамента был похож на вздох.
— А мы, здесь, в Оукхейвене, и вы, морской народ, мы просто пытаемся прожить ещё один день. Мы не строим теорий и не машем флагами. Мы просто латаем паруса и чертим новые маршруты в обход мёртвых зон.
Эва молчала, её взгляд был устремлён на новую, урезанную карту мира. В её глазах, обычно твёрдых и уверенных, Валериус увидел тень того же страха, что жил и в его сердце. Страха перед пустотой.
— Есть ещё кое-что, мастер, — сказала она наконец, понизив голос. — Это просто слухи. Пьяная болтовня в портовых тавернах. Но я слышала это уже от трёх разных капитанов, пришедших с севера.
— Что за слухи? — спросил Валериус, почувствовав, как его старое сердце пропустило удар.
— Они говорят, что на границе Ледяных Пустошей, там, где начинается самый густой туман Тихого Моря, они видели… что-то. Не корабль-призрак, не морское чудовище. Что-то, что шло по земле, внутри тумана. Фигура. Высокая, одинокая. Она не светилась, но и не была тенью. Она была… как дыра в мире. Один капитан клялся, что когда она проходила мимо его корабля, все компасы на борту сошли с ума, а дозорный на мачте потом неделю не мог говорить, только рисовал на палубе кости.