— Не бойтесь, — попытался сказать он.
То, что вырвалось из его челюстей, не было голосом. Это был скрежет камня о камень, сухой шелест опавших листьев, эхо пустого склепа. Звук, лишённый тепла и жизни.
Ребёнок закричал. Пронзительно, отчаянно, так, как кричат только перед лицом абсолютного, непостижимого ужаса. Мужчина, очнувшись от оцепенения, вскочил на ноги. Его лицо исказила гримаса ярости, рождённой страхом. Он схватил свой нож.
— Убирайся, тварь! Порождение тьмы! — выкрикнул он, и его голос дрожал.
Дейрон медленно опустил руку. Они не видели в нём мага. Не видели спасителя, которым он когда-то был. Они видели лишь то, чем он стал. Монстра из детских страшилок. Воплощение смерти.
— Я не причиню вам вреда, — снова произнёс он, и этот нечеловеческий звук лишь подстегнул панику мужчины.
— Я сказал, убирайся! — взревел тот и бросился на него, выставив вперёд свой ржавый нож.
Дейрон не пошевелился. Он мог бы испепелить его одной мыслью, мог бы поднять из земли мертвецов, которые разорвали бы его на части. Но он не хотел. Это было… неэффективно. Он просто стоял, наблюдая за отчаянным выпадом живого существа.
Лезвие ножа должно было вонзиться ему в грудную клетку. Но, не долетев и пары сантиметров до его рёбер, металл зашипел. На глазах у ошеломлённого мужчины нож покрылся паутиной ржавчины, потемнел и рассыпался в горсть рыжего праха, который осел на землю у костяных ног Дейрона.
Аура небытия, окружавшая его, была пассивной, но смертоносной для всего, что имело форму и материю. Магия Пустоты не атаковала. Она просто была. И её присутствие разрушало порядок мира живых.
Мужчина замер, глядя на пустую рукоять в своей руке, а затем на невозмутимую фигуру перед собой. Его ярость сменилась животным ужасом. Он развернулся, подхватил женщину с ребёнком и, спотыкаясь, бросился прочь, вдоль мёртвой реки, не оглядываясь.
Дейрон остался один. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Она была наполнена осознанием.
Он посмотрел на рыжую пыль у своих ног — всё, что осталось от оружия. Он не хотел этого. Он просто существовал, и само его существование было ядом для этого мира. Как он сможет найти Эрена, если не может даже заговорить с живыми, не обратив их в бегство? Как он сможет пройти по этой земле, не разрушая всё, к чему прикоснётся?
Внутри его черепа снова зазвучала та одинокая, печальная нота. Песнь Певчей. Теперь он понял её тоску. Это была песнь одиночества. Песнь того, кто стоит на границе и не принадлежит ни одному из миров.
Он отвернулся от брошенной деревни и пошёл вдоль реки. Его путь лежал во тьму, и теперь он знал, что пойдёт по нему один.
Глава 3
Дни и ночи слились в единый серый поток, неотличимый один от другого под пепельным небом. Время для него больше не имело веса; оно было лишь расстоянием, которое он преодолевал. Он шёл вдоль русла мёртвой реки, и сама река казалась веной, из которой вытекла вся жизнь. Вода не двигалась, её поверхность была гладкой, как чёрное стекло, и в ней не отражалось ничего. Мир утратил способность видеть себя.
Встреча с живыми оставила в его сознании холодный, чёткий отпечаток. Не сожаление, не вину — эти чувства сгорели вместе с его плотью. Он ощущал лишь голый факт: между ним и миром, который он когда-то любил, выросла непреодолимая стена. Он был ходячим парадоксом — бессмертным хранителем памяти, которого живые будут вечно гнать, как чуму.
Его единственным спутником оставалась песнь Певчей. Она вилась вокруг него, как невидимый шёлковый шарф, то затихая до едва слышного шёпота, то нарастая до пронзительной, душераздирающей тоски. Он начал различать в ней оттенки. Когда он думал об Эрене, мелодия становилась теплее, в ней появлялись отголоски солнечного света и смеха. Когда он смотрел на разорённый мир, она становилась холодной и протяжной, как вой ветра в пустых глазницах черепа. Песнь не была просто звуком. Она была камертоном его связи с тем, что осталось от его души.
Он шёл неделями. Или месяцами. Он перестал считать. Пейзаж не менялся: выжженные холмы, скелеты истлевших лесов, руины одиноких башен, похожие на обломанные зубы древнего гиганта. Он не чувствовал усталости, голода или жажды. Его тело из кости было совершенным механизмом для вечного странствия. Но его разум жаждал пищи. Информации.
Костяной Эхон внутри него развивался. Сначала он был лишь набором инстинктов, физикой его нового тела. Теперь же он стал его основным органом чувств. Он научился «читать» землю под ногами, ощущая вибрации давно остывшей магии. Он мог отличить камень, который помнил прикосновение огня, от камня, иссечённого лишь ветром и временем. Он видел ауры — не только живых существ, но и предметов. Старый, ржавый меч, брошенный у дороги, слабо светился эхом ярости своего последнего владельца. Разрушенный алтарь на вершине холма всё ещё хранил призрачный отпечаток сотен молитв. Мир для него превратился в палимпсест, где под слоем пепла и забвения проступали письмена прошлого.