А потом пришёл тот день. День Великого Безмолвия.
Всё началось с дрожи земли. Не сильной, но глубокой, будто сердце мира пропустило удар. А затем небо на востоке, там, где лежали Проклятые Земли, потемнело. Тьма не наступала, она просто появилась. И из неё полился холод. Не физический, а метафизический. Холод, который замораживал саму магию.
Лиандер помнил, как руны на стенах Скрипториума, горевшие веками, начали гаснуть одна за другой. Как амулеты на его шее стали просто холодными камнями. Как крики на улицах внезапно оборвались, сменившись абсолютной, неестественной тишиной. Он успел лишь поднять голову и увидеть, как волна серого тумана, лишённого звука и запаха, накрывает город. Он не почувствовал боли. Он просто… перестал быть.
Вместе с этим воспоминанием в сознание Дейрона хлынул поток информации: карты, хроники, генеалогические древа, трактаты о магии… Всё, что знал Лиандер, теперь стало частью его.
Он узнал, что Великое Безмолвие случилось почти триста лет назад. Через несколько лет после их с Эреном гибели. Мир не погиб в огне войны с Пустотой. Он умер от тихой чумы, иссушившей его магическую суть.
Он узнал, что Орден Семи Пиков был распущен. Часть магов погибла, пытаясь остановить Безмолвие, другие разбрелись по миру, превратившись в отшельников или безумцев.
Но главное — он нашёл упоминание. В одной из последних записей Лиандера, сделанной за день до катастрофы, говорилось о группе выживших рыцарей, ведомых легендарным героем, который в одиночку пережил битву у Белой Башни. Они направлялись на север, к последнему оплоту магии, который ещё не поддался увяданию — к Хрустальному Шпилю, древней твердыне на краю мира.
Имя героя не было названо. Но Дейрону оно и не требовалось.
Он отнял руку от черепа архивариуса. Поток чужих воспоминаний схлынул, но знание осталось. Теперь он не был слеп. В его голове была карта этого нового, мёртвого мира. И на ней была точка. Цель.
Он обернулся и посмотрел на выход из Библиотеки Праха. Он стал сильнее. Он стал больше, чем просто Дейрон. Теперь в нём жило эхо другого человека. Это была его прокачка. Его путь к силе лежал через поглощение мёртвых.
Он покинул мёртвый город, оставив его в вечной тишине. Его путь теперь лежал на север. Туда, где среди ледяных пиков ещё теплилась надежда. Туда, где он мог найти Эрена.
Песнь Певчей изменилась. В ней больше не было только тоски. Теперь в ней звучала решимость. Холодная, твёрдая и неумолимая, как поступь самой смерти.
Глава 4
Север встретил его стеной гор. Драконий Хребет, так их называли в старых книгах. Теперь они больше походили на скелет колоссального, истлевшего зверя. Острые, как клыки, вершины царапали пепельное небо, а ущелья между ними зияли, словно раны, из которых вытекла вся жизнь. Ветер, рождавшийся на ледяных перевалах, нёс с собой не холод, а ощущение вселенской усталости. Он шептал о веках, проведённых в одиночестве, и его голос был похож на шуршание песка, пересыпаемого в часах вечности.
Дейрон шёл по древнему тракту, который вился у подножия гор. От дороги осталось лишь воспоминание — две колеи, едва угадывавшиеся под слоем пыли, и редкие, замшелые камни брусчатки, торчавшие из земли, как надгробия. Он давно миновал земли, где ещё можно было встретить следы живых. Здесь царила иная, более древняя и глубокая смерть.
Его восприятие мира продолжало меняться. Костяной Эхон больше не был просто инструментом; он стал его сутью. Он научился различать тончайшие оттенки пустоты. Была пустота камня, молчаливая и твёрдая. Была пустота воздуха, лёгкая и прозрачная. Но здесь, в предгорьях, он начал ощущать нечто иное. Тревожное. Пустоту, которая была… голодна.
Это было похоже на дыру в ткани реальности, на место, где кто-то вырезал кусок мира, оставив после себя зияющий провал. Он чувствовал это как слепое пятно в своём внутреннем зрении, как ноту, выпавшую из мелодии Певчей, оставив после себя диссонирующую тишину.
Он шёл на это ощущение, ведомый инстинктом хищника, почуявшего на своей территории другого, неизвестного зверя.
Источник «голодной пустоты» он нашёл в широкой долине, зажатой между двумя отрогами хребта. Когда-то здесь стоял торговый караван. Теперь это было место забвения. Несколько остовов повозок, полузанесённых пылью. Рассыпанные по земле кости — и людей, и тягловых животных. Но было в этой картине что-то неправильное.
Дейрон подошёл ближе. Кости были странного, мелового цвета и казались хрупкими, как высушенная глина. Он протянул руку и коснулся черепа лошади. Под его пальцами кость обратилась в мелкую белую пыль. Он нахмурился, вернее, совершил ментальное усилие, которое при жизни соответствовало этому чувству. Смерть, даже самая жестокая, оставляет следы. Эхо. Воспоминания, впечатанные в материю.