Глава 6
Путь через Драконий Хребет был не путешествием, а медитацией. Здесь, на высоте, где воздух был настолько разрежен, что даже призрачный ветер казался уставшим, время текло иначе. Оно не шло вперёд, а наслаивалось само на себя, как геологические пласты. Каждый камень под ногами Дейрона был страницей в летописи мира, и он, сам того не желая, читал их все.
Он шёл по узкой тропе, высеченной в скале тысячелетия назад давно забытым народом. Тропа то взмывала вверх, к облакам из пепла, то ныряла в глубокие, тёмные ущелья, где никогда не бывал свет. Он не чувствовал холода, но видел, как иней покрывает камни причудливыми узорами, похожими на руны. Этот иней не таял. Он был не замёрзшей водой, а застывшим временем.
Костяной Эхон внутри него изменился. В долинах он был чутким инструментом, улавливающим слабые отголоски человеческих жизней. Здесь, среди этих первозданных скал, он превратился в громогласный орган. Горы кричали. Они помнили.
Они помнили, как их вытолкнула из недр кипящая плоть планеты. Помнили прикосновение первых дождей, первых снегов. Помнили тяжесть ледников, что ползли по их склонам, оставляя шрамы размером с речные долины. И они помнили их. Драконов.
Это воспоминание было самым сильным. Оно не было похоже на чёткие, человеческие образы, которые он впитал из разума магистра Лиандера. Это было нечто более глубинное, стихийное. Рёв, который ощущался не ушами, а каждой костью. Ощущение полёта, от которого захватывало дух, даже если у тебя не было лёгких. Жар пламени, который был не просто огнём, а концентрированной яростью созидания и разрушения.
Иногда, проходя мимо огромной, гладкой базальтовой стены, Дейрон видел на ней призрачные, мерцающие тени — гигантские крылатые силуэты, застывшие в камне, как насекомые в янтаре. Это были не фантомы, а рубцы, оставленные в самой ткани реальности их могущественным присутствием.
Песнь Певчей здесь тоже звучала иначе. Она утратила свою печальную мелодичность и превратилась в низкий, вибрирующий гул, похожий на пение тибетских монахов. Словно она пыталась говорить на языке этих гор, на языке вечности.
Неделю он провёл, просто поднимаясь. Тропа привела его на высокое плато, продуваемое всеми ветрами. Здесь, среди хаоса обломков скал, он увидел их — кости. Но это были не человеческие кости. Они были огромны. Изогнутое ребро, размером с небольшое дерево. Позвонок, похожий на валун. И череп… череп, лежавший на боку, был так велик, что в его пустой глазнице мог бы поместиться дом.
Это было кладбище драконов. Место, куда древние ящеры прилетали умирать.
Дейрон подошёл к гигантскому черепу. Воздух вокруг него был плотным, наэлектризованным от мощи эха, запертого в этих костях. Он чувствовал его, как чувствуют давление воды на глубине. Это была память одного из последних великих драконов — Игнисферакс, Пожирателя Солнц, как его звали в легендах.
Он знал, что прикасаться к этим костям опасно. Эхо магистра Лиандера было ручьём, который он смог направить в своё русло. Эхо дракона было океаном, который мог поглотить его без остатка. Но он должен был попытаться. Ответы, которые он искал, могли быть здесь.
Он положил ладонь на пожелтевшую, испещрённую трещинами кость черепа.
Мир исчез.
Он больше не был Дейроном, скелетом на ветреном плато. Он был Игнисфераксом. Он чувствовал мощь колоссальных мышц под чешуёй, твёрдой как алмаз. Он ощущал жар внутреннего пламени, спящего в его груди. Он расправил крылья, каждое из которых было размером с парус флагманского корабля, поймал восходящий поток воздуха и взмыл в небо.
Под ним раскинулся мир, каким он был до Великого Безмолвия. Зелёные леса, синие реки, города, сияющие, как россыпи драгоценных камней. Он видел Белую Башню, ещё целую и невредимую. Он видел Цитадель, которая тогда была лишь небольшим портовым городом. Небо было ясным, а солнце — живым и тёплым.
Он летел, и его драконье сердце пело от восторга свободы. Он помнил вкус облаков, помнил битвы с другими драконами за территорию, помнил долгие века сна в жерле вулкана. Он помнил людей — маленьких, суетливых существ, которые то поклонялись ему, как богу, то пытались пронзить его шкуру своими жалкими копьями.
Но затем в поток этих величественных воспоминаний ворвалась чужеродная, холодная нота.
Он летел над севером. Там, за ледяными пустошами, где кончался мир, он увидел это. Это не была тьма. Это было… угасание. Цвет уходил из мира. Звуки становились глуше. Сама магия, которой дышал воздух, становилась вязкой и слабой, как разбавленное вино. Он почувствовал, как его внутреннее пламя, способное плавить гранит, начало остывать. Не от холода, а от всепроникающего, абсолютного безразличия, которое сочилось из этой растущей серой зоны.