Самое серьезное сопротивление врагу, защитники Неаполя попытались оказать в схватке у городских ворот. Поняв, что пришел их последний час, скифы Панасагора яростно схватились с врагами, которые, смешавшись с беглецами, пытались прорваться внутрь Неаполя. Здесь дрались все; и остатки царского войска, и ветераны инвалиды, составлявшие столичную стражу, и женщины с детьми.
Все они высыпали на стены Неаполя в надежде отразить неприятельский штурм, но боги явно отвернулись от жителей Неаполя. В этот день они смотрели в сторону воинов царевича Спарага, которые по ярости и напору превзошли самого грозного бога войны Ареса. Пока часть сил сошлись в смертельной схватке с защитниками ворот, не давая им закрыть массивные створки, другая половина без всякой задержки бросилась штурмовать близь лежащие городские стены.
Под прикрытием своих конных лучников, не обращая никакого внимания на летящие вниз камни, копья и стрелы, скифы на всем скаку приблизились к стенам вплотную и, забросив на каменный гребень прочные волосяные арканы, стали быстро подниматься наверх. Многие из штурмующих было либо убито, либо сброшено вниз защитниками Неаполя, но зато мечи тех, кто взошел на стены, не знали усталости и пощады. Ворвавшиеся воины Спарага уничтожали всех, невзирая на пол или возраст, освобождая свободное пространство своим товарищам, неутомимо ползущих вверх подобно муравьям или тараканам.
Так пала сначала одна стена, затем другая, после чего битва за ворота скифской столицы уже утратила свою важность, враг вступил в город. Едва только радостные крики вражеских солдат раздались за спинами защитников ворот, как силы разом оставили их и очередной натиск неприятеля, полностью разметал последнее препятствие на пути к победе.
Когда Александр вместе с основным войском приблизился к Неаполю, его взору предстала ужасающая картина. Весь город был жестоко разграблен. Большая часть городских строений, включая царский дворец, были сожжены и дым от них, все еще продолжал клубиться, когда Александр вместе с конным авангардом вступил в Неаполь. Повсюду валялись неубранные тела погибших людей, и у многих из них недоставало головы, которые согласно скифскому обычаю обычно вешались на специальном шнуре на груди лошадей скифских всадников.
Увидев столь ужасающую картину, царь сдержанно поблагодарил Спарага за всю оказанную им помощь Александру в этом походе и отпустил его домой к великой радости самого царевича и скрытому удовольствию самого монарха. Наличие в кармане такого острого шила как Спараг было очень чревато любыми непредвиденными последствиями.
Уплатив скифам обещанное вознаграждение, Александр был вполне доволен своей сделкой. Уводимое со славой и почетом войско Спарага было основательно потрепанно и нуждалось в срочном пополнении, которое скифские племена смогли бы дать только через три- четыре года, не раньше. Вместе с этим руками кавказских скифов, племенной союз таврических скифов был так хорошо обескровлен, что отныне он должен был не получать дань, а платить её македонскому царю за мир с ним.
Удачно разрешив скифскую проблему, Александр был полностью уверен, что жители Херсонеса не окажут ему какого-либо сопротивления. Теперь для понтийских греков он стал избавителем от давнишнего врага, который постоянно тревожил Херсонес если не своими набегами, то открытым вымогательством денег за мирное существование с дикой степью.
Кроме этого, гибель и безжалостное разорение Ольвии, должно был быть хорошим уроком для херсонесцев, которые на примере своего торгового соседа должны были сделать правильный вывод о силе и мощи царской армии.
Подтверждение того, что херсонесцы сделали правильные выводы из судьбы Ольвии, Александр получил прямо на подходе города, в лице торжественной процессии состоящей из лучших представителей Херсонеса. Всего их было тридцать два человека. Все они были одеты в белые одежды, держа в руках ветви оливы в знак того, что имеют исключительно мирные намерения.
Главой мирного посольства был Агрикол, помощник херсонеского архонта Пизона. Он любезно пояснил царю, что архонт не смог предстать перед славными царскими очами из-за древнего городского обычая, запрещавшего ему покидать пределы города.
В ответ на столь примитивную хитрость херсонесца царь только презрительно фыркнул, но это не помешало ему самым решительным образом выказать свою милость к посольству города, заявив, что пришел в Тавриду, преследуя отряды диких скифов посмевших напасть на его воинов. К славному городу Херсонесу и его жителям он не имеет никаких претензий и желает только одного, мира между городом и своим царством, чьи земли с покорением скифов приблизились к владениям херсонесцев.