И все же… неужели только это раздражало меня? Неужели только эта мимолетная обида и разочарование в собственных способностях? Или по-прежнему срабатывал старый рефлекс главнокомандующего, считающего собственное мнение непогрешимым? Или же это было нечто более глубокое, то, что не даваломне покоя все время и только сейчас выплывало на поверхность?
— Корвин, — сказал Ганелон, — я вот тут как раз думал…
Я вздохнул:
— Да?
— …о сыне Рэндома. Ваша семейная способность к самоисцелению, по-моему, дает основания предполагать, что он выжил и мы еще встретимся.
— Мне тоже хотелось бы на это надеяться.
— Тогда не спеши.
— Что ты хочешь сказать?
— На мой взгляд, у Мартина было крайне мало контактов с Амбером и членами вашей семьи, поскольку рос он в Ребме, в совершенно иных условиях…
— Именно так.
— И я думаю поэтому, что вдали от Бенедикта — и Ллевеллы, оставшейся в Ребме, — единственным человеком, который нанес ему предательский удар, мог быть только тот, кто хоть в какой-то степени был ему близок и имел с ним некую связь, то есть Блейз, Бранд или Фиона. Видимо, у него были довольно смутные представления об отношениях внутри вашей семьи.
— Смутные, — кивнул я, — однако, как мне кажется, вполне обоснованные, если я правильно понимаю тебя.
— По-моему, да. И мне представляется вполне возможным, что Мартин не только боится вашей семейки, но и вступил с кем-то из ее представителей в сговор.
— И это тоже возможно, — согласился я.
— А как ты думаешь, мог он сговориться с кем-нибудь из наших противников?
Я покачал головой:
— Нет, если знает, что он принадлежит к той группировке, которая пыталась его уничтожить.
— А что, если он к ней не принадлежит? Интересно… Вот ты говорил, например, что Бранду надоели их игры и он пытался расстаться со своими союзниками, которые затевали дружбу с чудовищами черной дороги. А что, если эти твари настолько сильны, что Фиона и Блейз стали игрушками в их руках? Если положение дел действительно таково, то я вполне могу вообразить, как Мартин закидывает удочку, чтобы поймать что-то или кого-то, способное дать ему возможность одержать над ними верх.
— Слишком сложная система предположений, — сказал я.
— Однако твой враг, похоже, знает о тебе довольно много.
— Это верно, но и у них найдется парочка предателей, чтобы преподать им нужные уроки.
— А не могли ли они рассказать этим предателям все то, что, как ты говоришь, знала Дара?
— Интересная точка зрения, — заметил я, — однако что-либо сказать наверняка тут сложно. — Разве что проверить историю с Теки? — Это только сейчас пришло мне в голову. Однако я решил пока что попридержать идею, а сперва узнать, к чему клонит Ганелон, и не уходить от основной темы столь внезапно. — Мартину вряд ли удалось много рассказать кому-то об Амбере.
Некоторое время Ганелон молчал. Затем спросил:
— А у тебя так и не было возможности что-нибудь выяснить относительно того вопроса, который я задал тебе в ту ночь у твоей гробницы?
— Какого вопроса?
— Нельзя ли подслушать ваши карты? — сказал он. — Нам теперь известно, что у Мартина есть колода…
Теперь пришлось помолчать мне, пережидая, пока целая толпа воспоминаний пересекает мой путь, стараясь непременно лизнуть меня своими липкими языками.
— Нет, — сказал я. — Такой возможности у меня пока не было.
Мы довольно долго продвигались дальше в молчании, а потом Ганелон вдруг произнес:
— Корвин, в ту ночь, когда ты привез Бранда назад… помнишь?
— Да, и что?
— По твоим словам, ты подозревал тогда абсолютно всех, пытаясь выяснить, кто же ткнул тебя в бок ножом, и, по твоим же словам, любой из них вполне был способен на подобный фокус в столь удобный момент.
— Ну и ну, — только и сказал я.
Он кивнул:
— Теперь у тебя появился еще один родственник, о котором тоже нужно подумать. Ему, возможно, недостает фамильной точности только потому, что он слишком молод и практики у него маловато.
И тут в мыслях я вернулся далеко назад, на тот молчаливый парад мгновений, что пронеслись в моей жизни непосредственно до моего возвращения в Амбер и вскоре после этого.
Глава 4
— Кто там? — спросила она, когда я постучался, и я ответил. — Минутку.
Я услышал ее шаги, потом дверь отворилась. Виала вряд ли была выше пяти футов и казалась удивительно хрупкой. Брюнетка, тонкие черты лица, нежный и тихий голосок, красное платье… Ее невидящие глаза смотрели как бы сквозь меня, напоминая мне о былой тьме, о боли.