Но пробуждение уже не было таким блаженным. Вместе с солнечным светом, пробивавшимся сквозь смеженные веки, в сознание ввинчивался яростный лай взбешённого пса.
- Цербер! Стой! Назад!
Эдгар, подскочивший на громкий окрик Генриха, застал последние секунды развернувшейся перед ним сцены. Генрих едва удерживал рвущегося пса за край оторванной верёвки, на которую пёс был привязан на ночь, дабы звериное чутьё не унесло его в ночь за непосильной для него добычей. Ярость одомашненного зверя была понятна. На краю импровизированного погребка стояла пара волков, удивительным образом не испуганная человеческим запахом и громким псом, и поедала добытое людьми мясо, яростно скаля зубы на своего услужливого людям собрата.
Пока застигнутые неожиданными визитёрами врасплох охотники взяли себя в руки, а в свои руки взяли луки, зверьё успело насытиться и убежать прочь от хлебосольных, но неприветливых хозяев. Генрих сокрушённо рассматривал раздробленные кости – всё, что осталось от их трудов. Из раздумий его вывел тихий детский плач, что разнёсся над лагерем из шалаша Анны.
Вот так запросто Анна избавилась от молчаливого клейма походной жены, которым наградили её друзья. Она была любимой женщиной Генриха. И матерью его долгожданного сына, с которым он не желал расставаться и взял с собой и супругу, и сына. Не самый умный поступок. Но в городе, что стоит дальше по дороге, красивой одинокой женщине, пусть замужней и с ребёнком на руках, было не безопасно. Итак, Генрих оказался редкостным ревнивцем, в довесок к своему не самому разумному поступку.
- Плохо. Очень плохо. Охотничий сезон вот-вот кончится. Кроме кож и шкур продать более нечего. И есть нечего. Надо идти в город и надеется, что по пути нам повезёт настрелять ещё дичи.
Год, по словам кормящей грудью сына встревоженной Анны, был не удачным. Лютую зиму пережили не все жители леса. Зверья мало, следовательно, мало и еды. А быть пахарем, что не ест мяса и, отдав десятину королеве, сам мрёт в борозде, Генрих не желал. Тревоги их двоих можно было запросто понять. Дело даже не в других молчаливых охотниках, бывших с ними, и не в гостях, которых так же надо было кормить. Им и самим надо было питаться. И в особенности Анне, от которой зависело состояние её ребёнка. Да, в лесу всегда есть еда. Но её надо ещё добыть. В городах еда есть не всегда. Особенно после не урожайного года. Но там, имея некоторую сумму в деньгах, довольно зайти в пекарню напротив дома, чтобы дожить до завтрашнего дня.
На исходе второго дня пути малыш рыдал беспрестанно, до красноты и натужного кашля. Быть может, молока его матери стало меньше или оно стало хуже, по причине того, что Анна более не наедалась досыта. Два дня охотникам не везло. Их максимум за день – утка или перепёлка, чего с натяжкой хватало на жиденькую похлёбку. От голода не спасал сон, сопровождавшийся тихим пением Анны, пытающейся убаюкать сына.
- По морю по бескрайнему
Плыл челн королевы прекрасной.
Королева, что свету небесному рада,
Миру сына принесёт.
Сын на стороны все света
Право власти своей означит,
Когда правителя стопа
На земли безымянные шагнёт.
Добрый миру сын его
Заботливый отец и пахарю, и жнице
Всю силу воли возложил
На земли, плоды родящие.
На почвах благодатных
Светозарый царь
Ученья свет привнёс
Для отделения света от мрака.
Голод делал путников раздражёнными и невосприимчивыми к здравому смыслу. Инна, любившая всякие сказки и песенки, похвалила короля Добромира за талантливую сельскохозяйственную реформу, в то же время обвинила его в бездарности в воспитании, называя Светозара избалованным мальчишкой. И никакие увещевания в его талантах астронома, что позволили составить точный календарь на столетия вперёд, не могли убедить девушку в обратном. Девушку, что работала в учреждённых им же лечебницах, бывавшая в отстроенных им храмах и школах при них. Голод заставил замолкнуть голос разума. Видимо, в её измышлениях, что на благодатной почве плоды растут лучше, в том числе и те, что отделяют свет разума, от темноты невежества.
Но было бы опрометчиво обвинять в невежестве и нетерпимости одну Инну. На исходе третьего дня все мужчины покинули разбитый в новом месте лагерь, отправившись на промысел, взяв с собой и Эдгара с Виленом. Вилен, желая было возразить, что звери могут не испугаться двух ослабших с голода женщин и ребёнка, но, заставив совесть замолчать, пошёл за остальными. Он и сам устал от бесконечного плача и понимал желание отдохнуть от этого. Глядишь, в тишине хоть что-то крупнее куропатки попадётся в силки.