Зверь тоже любит тишину. Силки, поставленные вдали от плача и тяжёлого молчания, после первой же проверки оказались полны мелкой дичи. Да, костистые куропатки, но не одна-две, как было несколькими днями ранее, а с десяток. И даже одна жирненькая утка. Пернатые мгновенно были ощипаны, выпотрошены и зажарены на огне.
- Разве Инна и Анна не ждут нас в лагере?
Вилен, глядя на яростно жрущего, иначе и не сказать, Эдгара, неуверенно обратился к Генриху, который с не меньшим усердием, чем у Эдгара, пережёвывал пресное мясо. Кажется, его зубы перемалывали даже хрупкие птичьи косточки.
- Женщин кормят мужчины. За ночь с ними ничего не случится. А к утру эти силки вновь будут полны дичи. Ты же не думаешь, что я позволю своему сыну голодать?
Взгляд на крупную фигуру Генриха убедил Вилена, что раз совесть супруга Анны молчит, то и его должна было бы умолкнуть. Или дать о себе знать чуть тише. Впервые за несколько дней он ляжет спать сытым. О женщине с ребёнком должен думать её супруг. Жаль, что про Инну подумать некому.
А утром пришлось платить по счетам, ибо в силках не было ничего, кроме одной жиденькой куропатки. И сытный ужин в животах здоровых мужчин за ночь улёгся, и голод, пока ещё отдалённо, но уже намекал, что было бы неплохо его утолить. Но голос его был ещё не столь громок, раз Генрих вспомнил о своей супруге, ждущей его в лесу. О своей супруге, что кормит его сына.
При свете дня вернулось все человеческое, что заглушалось в ночи инстинктами. Вилен понуро шёл вслед за остальными, поражаясь, что его спутники, вчера набившие животы, не испытывают никаких угрызений совести при свете дня. Ему было жаль Инну, что почти наверняка, останется голодной и сегодня. Для себя он решил, что забирает друзей и идёт дальше. С деньгами, что дала им королева, они не пропадут ни в городах, ни в деревнях. Но из леса надо выбраться. А Вилен ощущал себя всё более жалким и ничтожным, слушая причитания жадного до еды Эдгара и спутников Генриха.
- Так и будем тянуть твою жену, Генрих. Если бы не наследник, то бросить бы её. Женишься снова. Анна и так не первая.
- Не думал, что скажу это. Но жаль, что это мальчик. Будь опять девочка, можно было бы не возвращаться.
Обернувшийся к товарищам Генрих выглядел красноречивее всех слов, которые только могли прийти на ум после столь добрых слов об женщине, что всеми своими силами помогала в лагере охотникам. И только Бог знает, что произошло бы дальше, если бы ветви прижатых к дороге кустов не закачались, пропуская массивное тело чёрного Цербера, оставленного в лагере для охраны оставшихся.
Вернувшись в лагерь с позором, Генрих вручил супруге свою убогую добычу и, внушая себе чувство выполненного долга, ушёл отдыхать, пока Анна сквозь слёзы разделывала птицу на похлёбку. Но оголодавшим мужчинам было довольно и её молчаливого укора. Генрих едва только покинул лагерь, дабы отдохнуть от гнёта общества, как мужчины накинулись на женщину.
- Твоего здесь нет ничего. Так что лучше бы тебе сказать спасибо твоему мужу, что отрывает от себя хоть что-то.
Это был первый раз, когда стало очевидно, что Анна не просто покорная тень своего мужа. Это яростная мать и оскорблённая женщина.
- С такой мужней заботой самой бы выжить, не говоря о нашем ребёнке. У меня молоко пропало, пока вы так отважно добывали прокорм своим семьям.
Задетое мужское самолюбие оказалось терпеливым. Ровно до той поры, пока Анна не выложила разделанную птичью тушку в кипящую воду. Не раньше этого момента в неё полетели попрёки и угрозы, способные пошатнуть силы не только хрупкой женщины, но даже взрослого мужчины. Но некоторые мужчины страшны исключительно для женщин. Всё же против другого мужчины способны выстоять немногие. Но и женскую силу нельзя недооценивать. Особенно выдержку и терпение. Анна оставалась спокойной, пока нарезала клубни остролиста для наваристости. Её руки не дрогнули ни разу, когда она ссыпала в воду измельчённый папоротник и прочие лесные травы, что были годны в пищу. И, сняв котелок с огня, её стан оставался прямым и несгибаемым. Лишь в голубизне глаз поселилась буря.
- А вы, должно быть, считаете, что выгребать дерьмо за взрослыми мужиками – плёвое дело. Я, как только наберусь сил и уверюсь в безопасности своего сына, вернусь в город. А вы, коль вернётесь, расскажите мне, каково было самим стирать собственные подштанники.
Пропитанную ядом триаду прервал утробный рык, с гневом рвущийся из груди огромного чёрного Цербера, скалящего зубы на сидящего у огня Эдгара, запустившего деревянную ложку в только что приготовленную похлёбку. Это мгновение растянулось в головах небольшой сценкой, позволяющей сохранить в мозгу этот момент с немеркнущей со временем ясностью. Крепкое тело огромного пса сжалось, как пружина, чтобы со всей собранной силой толкнуться вперёд, в один мощнейший прыжок оказываясь у Эдгара, толкая его передними лапами на землю. Оскаленные белые лезвия зубов смыкаются на горле, окрашивая пожелтевший воротник некогда белой рубахи рубиновыми каплями. Суетные движение вихрастого юноши прекратились уже после первого рывка вверх, когда внезапно разъярённый пёс вырвал из горла кусок.