— Мы умеем читать, — сказал Ванея, — причем даже между строк.
— Слово ГОспода было моей путеводной нитью, — продолжал я, — как и желание царя иметь Хроники, которые несли бы в себе истину нашим и грядущим поколениям и положили бы конец всем противореча ям и спорам, устранили бы неверие и недоверие в отношении Давида, сына Иессея.
— Похоже, ты намекаешь на какие-то противоречия между словом ГОспода и волей царя, — заметил Иосафат.
— Воля мудрейшего из царей — закон для его слуги, — сказал я, — и разве сам господин Иосафат на одном из первых заседаний комиссии не говорил, что царь желает, дабы действовали мы гибко и тонко; и если нужно развенчать неугодного, то достаточно возбудить подозрение относительно него, а если необходимо подкорректировать правду, то делать это нужно осторожно, слегка, чтобы народ верил тому, что написано.
— И ты рассматривал это как охранную грамоту, дабы оправдать твои вредные мысли, — сказал первосвященник Садок, — и вызвать таким образом спор, пробудить неверие, посеять сомнение и вообще препятствовать достижению цели нашей работы.
— Господам наверняка известно, — защищался я, — что мне приходилось подправлять кое-какие сомнительные факты, от которых дурно пахло и которые могли не понравиться царю. Но нельзя же историю вообще отделить от фактов и ожидать, что оставшееся будет выглядеть правдоподобно. Кто умеет варить без огня? Кто сможет выкупаться, не замочившись?
— Я тоже в некотором роде историк, — заявил Нафан, — тем не менее моя книга содержит лишь воспоминания о благороднейших и возвышеннейших чувствах. Важно отношение автора: настроен ли он созидательно или чрезмерно критикански.
— А разве не принимается в расчет отношение читателя? — парировал я. — То, что нравится одному, может быть совершенно неприемлемо для другого.
— Существует способ изложения, — возразил Иосафат, сын Ахилуда, дееписатель, — который не допускает разнотолков.
— Мой господин прав, — согласился я, — но такие творения подобны протухшей рыбе, которую на базаре никто не покупает и приходится ее выбрасывать; мудрейший же из царей Соломон хотел получить такую книгу, которая переживет все остальные.
Желваки Ванеи перестали двигаться.
— Готов ли ты, Эфан, поклясться именем ГОспода и жизнью жены твоей Эсфири, что нигде в Хрониках царя Давида не проскальзывает намек на то, что события происходили не совсем так, как это описывается?
Я подумал об Эсфири, что лежала больная и изможденная, и о великом милосердии ГОспода; но видел я и людей, пред которыми стоял, и были они беспощадны.
— Ну? — поторопил Ванея.
— Как солнце пробивается сквозь тучи, — пожал я плечами, — так и правда просвечивается сквозь слова.
— По-моему, все ясно, — изрек Иосафат.
— Его отношение созидательным никак не назовешь, — добавил Нафан.
Священник Садок возвел глаза к небу и проговорил:
— И нам тут несколько месяцев придется сидеть, словно ловцам блох, выискивая подстрекательские замечания и прочие гнусности.
А Ванея, ухмыльнувшись, сказал:
— Знания есть благодать ГОспода, но кто знает слишком много, тот подобен заразе или смраду изо рта. Разрешите мне убить этого грамотея, пусть унесет свои знания в могилу.
Я снова бросился в ноги царю Соломону и, целуя его жирные пальцы, вскричал:
— Выслушайте слугу своего, о мудрейший из царей, ибо взываю я к вам не только как к повелителю, но и как к поэту. Позвольте мне прочесть вам мой псалом Во славу ГОспода и во хвалу Давида и тогда уж выносите решение, заслуживаю ли я быть лишенным жизни Ванеей, сыном Иодая.
Прежде чем царь смог сказать да или нет, я вытащил из своих одежд полоску пергамента, на которой были начертаны мои стихи, и начал читать.
Царь Соломон вежливо захлопал в ладоши, за ним — остальные, а писцы Элихореф и Ахия спросили, могут ли они получить текст стиха, чтобы переписать его.
Я ответил, что с удовольствием сам сделаю для них копию, если, конечно, останусь в живых. Царь Соломон сдвинул на лоб свою расшитую золотом шапочку, почесал в затылке и огласил свой приговор, который звучал так:
Исходя из того, что каждое слово, неугодное царю и законным властям, является основанием для обвинения в государственной измене,
и принимая во внимание то, что некоторые из высказываний, внесенных обвиняемым Эфаном, сыном Гошайи, из Эзраха в Единственно Истинные и Авторитетные, Исторически Точные и Официально Признанные Хроники об Удивительном Возвышении, Богобоязненной Жизни, Героических Подвигах и Чудесных Деяниях Давида, Сына Иессея, который Царствовал над Иудеею Семь Лет и над Всем Израилем и Иудеею Тридцать Три Года, Избранники БОжьего и Отца Царя Соломона, неприятны очам ГОспода и верховных правителей; признавая подсудимого виновным в названных преступлениях,
я, мудрейший из царей Соломон, данной мне союзом с ГОсподом властью приговариваю названного Эфана, сына Гошайи, к смерти.
— Прекрасно, — сказал Ванея и вытащил свой меч.
Но царь Соломон, подняв руку, продолжал:
Поскольку физическое лишение обвиняемого Эфана, сына Гошайи, жизни представляется царю нецелесообразным, ибо может стать поводом для утверждения, что мудрейший из царей Соломон подавляет свободу мысли, преследует ученых и так далее,
и так как по той же причине нецелесообразно, чтобы упомянутый Эфан, сын Гошайи, был выслан на рудники или каменоломни, к священникам Беф-Сана или в иные подобные заведения,
он должен подвергнуться замалчиванию до конца своей жизни; ни единое его слово не должно дойти до народа — ни устное, ни записанное на глиняных табличках либо на коже; имя его должно быть забыто, будто он никогда и не рождался и никогда ничего не писал.
Псалом же, который он нам прочел Во славу ГОспода и во хвалу Давида, написанный в духе и стиле литературных ремесленников, поверхностный, плоский и беспомощный, пусть носит его имя и да будет он сохранен на все времена.
— Как прикажет повелитель мой царь, — проворчал Ванея и вложил свой меч обратно в ножны, — что же до меня, то я считаю радикальный метод самым лучшим.