Рефери в боксе всегда присутствовал на ринге; он имел право в любой момент вмешаться в ход поединка. Как правило, благодаря своей опытности, он мог заранее предусмотреть возможную ошибку боксера. Сайхун не раз видел, как рефери зрелого возраста останавливает боксера буквально на лету. В какую-то долю секунды железная хватка пальцев рефери оставляла шрам на теле провинившегося там, где это не удавалось сделать противнику.
Победа присуждалась в случае, если один из боксеров, будь то мужчина или женщина, явно уступал сопернику или падал на помост (в мире боевых искусств мужчины и женщины сражались друг с другом полностью на равных). Там, в Китае, не было никаких раундов – лишь непрерывный бой до конца. В отличие от поединков в США, там не было ни приветственных воплей зрителей, ни кровожадного кружения по рингу. Почтенные мастера наблюдали происходящее в абсолютном спокойствии и тишине. Точно так же молча воспринимался и исход поединка. Победитель никогда не срывал аплодисментов, как впрочем не слышал ни похвалы, ни оскорблений.
Но и в Китае, и в Америке бокс оставался фундаментальной, первобытной реальностью – ритуалом примитивного сознания перед алтарем из костей и связок.
Чем более воинственным становился Сайхун, тем более беспокойной была его повседневная жизнь. К лету 1964 года он уже не мог терпеть проживания в крохотной каморке, скудный рацион в основном из риса и небольшого количества овощей. Ему надоело с отвращением отказываться от объедков с тарелки дяди Лемми. Сайхун отправился в бюро по трудоустройству и получил работу повара в ресторане в Квинсе; в то же время он вместе со своим двоюродным братом переехал в район улиц Элдридж и Брум в Боуэри.
Они поселились в пятиэтажном кирпичном сооружении. На улицу выходило странное крыльцо со ступенями и небольшой аркой в греко-римском стиле. В видавшей виды стальной двери виднелось крохотное оконце. Узкие лестничные пролеты, петляя и извиваясь, тянулись до самой крыши. Стены были окрашены в отвратительный багровый цвет. Двери были темно-коричневыми. Все они были изготовлены из прочного металла. Независимо от времени суток, ни одна дверь в доме не оставалась открыта и ни один человек не мелькал в полумраке коридоров. Повсюду виднелась лишь отслаивающаяся краска да мародерствующие тараканы. Но при этом здание было живым: отовсюду слышались крики, говор, шум и вопли. Где-то кричали дети, недалеко громко бормотала латиноамериканская музыка, рядом за стеной занимались любовью.
Жилище оказалось крохотной четырехугольной комнатушкой с низким потолком, двумя окнами и вытертым линолеумом, рисунок на котором напоминал абстрактные узоры на мужском нижнем белье. Коричневые с желтым обои местами были ободраны, из-под них проступала растрескавшаяся штукатурка. Ванная, безусловно, видала лучшие времена еще задолго до рождения Сайхуна. Плитка в ванной встречалась гораздо реже, чем заплаты замазки; изношенные донельзя краны давно утратили свой хромированный наряд и теперь тускло желтели медью. Кухня оказалась просто открытым пятачком прямо напротив стены: там стояла мойка, небольшая плитка и холодильник. Единственная лампочка без абажура свисала с потолка по центру комнаты.
Жара внутри стояла просто одуряющая, Сайхун попытался открыть окно. Оно не поддавалось.
– Не открывай, – серьезно произнес его двоюродный брат, молодой человек по имени Вин. В переводе его имя означало «Вечная Красота», но на самом деле Вин выглядел словно щепка.
– Почему это?
– Потому что иначе в комнату заберутся пуэрториканцы и кубинцы. Сайхун выглянул на улицу. Внизу он увидел небольшую аллею, где домовладельцы соседних доходных домов держали свои контейнеры для мусора. Железные пожарные лестницы на фасадах были покрыты многолетними слоями краски и ржавчины. Окна, смотревшие на Сайхуна с противополож-#ой стороны улицы, еще хранили декоративную лепнину, которая намекала на те времена, когда владельцы этой недвижимости, очевидно, гораздо больше гордились своей собственностью, чем сейчас. Стекла были в основном грязными и пыльными, так что разглядеть внутреннее убранство за ними было нелегко. Кое-где на подоконниках стояли вазоны с цветами; в некоторых окнах на веревках сушилось белье. Свет заходящего солнца пробивался вниз оранжевым потоком через частокол домовых труб и телевизионных антенн. Неумолкающий уличный говор иногда прерывался визгом, воплями, бранью и выстрелами.
Сайхун обернулся и осмотрел комнату. На двери было пять замков и специальная стальная цепочка. Мебели почти не было: стол, пара деревянных стульев да несколько корабельных сундуков, накрытых чистыми, но совсем Изношенными полотенцами. Вин указал на кучу сложенной армейской одежды:
– Вот все, на чем нам придется спать. На день мы складываем их сюда, а потом он подошел к батарее и вынул из-за нее стальной прут длиной немногим более фута. «Куда бы ты ни шел, бери его с собой. Предварительно заверни в газету. Тебе он понадобится».
Сайхун кивнул и взял в руки холодный, голубоватый кусок металла. Он все видел, как уличная шпана на углу косится на него; он слышал, как шумные компании грохочут костяшками домино во дворике дома. Безусловно, звуки выстрела внушали гораздо большее беспокойство. Он повертел пруток в руках: да, нужно было заботиться о том, чтобы выжить. "-' – Сейчас я ухожу на работу, – сообщил двоюродный брат. – Другой китаец из нашей комнаты не вернется до утра.
Сайхун смотрел, как брат собирает себе тормозок, заворачивает в газет)' стальной прут. Потом брат вышел, напомнив Сайхуну, чтоб тот тут же закрыл за ним дверь. Сайхун беспрекословно выполнил распоряжение, аккуратно надев цепочку в проушину.
Потом он снял рубашку и переоделся в шорты и майку. Пот так и лил с него градом. От страшной жары одежда моментально прилипала к телу. В таких условиях дыхание превращалось в весьма неприятную обязанность. Он вышел в кухоньку, помыл стакан и налил из чайника кипяченой воды.
Потом он присел на стул. Пол в кухне был удивительно неровным, так что под ножками обеденного стола высились целые стопки спичечных коробков. По углам стояло несколько пыльных мышеловок со взведенными пружинами. Он направил себе в лицо струю от небольшого электрического вентилятора, но поток горячего воздуха все равно не приносил облегчения. Сайхун воспитывался в горном храме, так что к нищенскому житью ему было не привыкать, но здесь, в этой трущобе, все было совершенно иначе.
Долгие часы он сидел неподвижно, просто размышляя над своим будущим. Он посмотрел на свои ладони: когда-то он складывал их особым жестом, занимаясь созерцанием неподалеку от горных ручьев. Эти пальцы, изящные и тонкие, некогда прикасались к струнам лютни; теперь же они огрубели от горячего масла, капли которого то и дело попадали на них, пока Сайхун готовил пишу в ресторане. Невыносимая жара в кухне, необходимость одновременно управляться с четырьмя огромными конфорками изуродовали его руки. Когда-то его учили держать кисточку для письма – а теперь он всегда держал лишь металл, будь то лопаточка на кухне или поручни метро.
На покрытом пластиком столе стоял одинокий хромированный термос. В его пузатых боках Сайхун увидел свое отражение: когда он разглядывал себя на Хуашань, его лицо выглядело свежим, юным, полным надежд. Теперь он смотрел на свое отражение в серебристой зеркальной поверхности и видел лицо человека, которому за тридцать, с уставшими, резкими, немного циничными чертами. Хотя незнакомый человек вряд ли дал бы ему больше половины этого возраста, Сайхун чувствовал, каково ему на самом деле. Теперь он разглядывал каждый шрам на себе, замечая практически невидимые со стороны морщины от неудач и огорчений.
Он решил пройтись немного. Какой смысл сидеть в этом душном бараке, где пахнет разведенным гипсом и горячей асфальтовой смолой. Сайхун подошел к своему сундуку, чтобы вынуть свежую одежду. Открыв сундук, он увидел письмо от тети Джин. Она переехала из Питтсбурга в Сан-Франциско. С восхищением описывая дружелюбный город, тетя писала о том, что среди жителей существует довольно обширная китайская община и что они с радостью примут его к себе. Сайхун немного поразмышлял над ее предложениями, но вдруг обнаружил в себе какую-то новую осторожность. Он не мог позволить себе даже выйти на улицу, чтобы поглядеть на город. Лучше было сохранять терпение, тяжело трудиться, копить деньги и строить собственную жизнь так, чтобы можно было затем вернуться к своим духовным устремлениям. В этом состояла вся его цель.