— А что это такое? — полюбопытствовал племянник. Именно тогда он не только начал изучать приемы самозащиты, но и узнал главный факт своей жизни: их семья принадлежала к классу воинов. Их род брал свое начало от маньчжуров династии Цин и от Бога Войны — Гуань Гуна. До этого момента Сайхун не знал ровным счетом ничего — все боевые техники и оружие тщательно скрывались даже от детей клана.
Хроники Дао____________Учитель и ученик____________________169
Он чувствовал, что храмы тщательно берегут ответы из прошлого. С его точки зрения, мудрость прошедших столетий заключалась совсем не в археологических раскопках. В этой мудрости таилась красота, вдохновение, богатство минувших дней. В событиях древности он ощущал своеобразный уют древности, намек на стабильность, дух выживания. Эти видавшие виды горные храмы, от которых рукой подать до неба* находили отклик в его душе. Там он мог думать об ушедшей во тьму веков славе древних цивилизаций; там он мог презреть бренность этого мира, полностью посвящая себя вечному духовному поиску. Даосизм утверждал бессмертие, но Сайхун принялся за изучение даосизма не столько ради собственного долголетия, сколько в стремлении отыскать те бессмертные строки, которые помогут ему победить в себе мысли о спорности, тщете и бренности всего земного.
А пока что ему нужно было отбывать свое наказание в пещере. Теперь он понимал, что собственные проступки не только привели его сюда, в пещеру, но и повлияли на жизненные цели.
Первоначально Сайхун собирался использовать время своего вынужденного заточения для обрядового поста, но где-то на середине срока это намерение исчезло. Постепенно он отбросил всякую браваду. Ему было холодно, да и голод не давал покоя, так что мысли в голове путались. Большую часть времени Сайхун проводил просто во сне — или, по крайней мере, в помутненном сознании. С трудом веря собственным мыслям, он удивленно признал, что каменная поверхность вполне подходит для сна и что теперь его совершенно не волнует, запачкалась ли в грязи его щека.
Спустя сорок девять дней его осознание охватили ледяные тиски ступора. Он спокойно наблюдал, как деревянная доска скользнула в его крошечный мирок. Торец доски обдал его небольшим облачком пыли и грязи и противно заскреб по камню. Сайхун попытался взглянуть наверх, но так и не смог сфокусировать взгляд в одной точке. Он видел вспышки пламени, различал шум чьих-то шагов, а потом почувствовал, как чужие руки сильно подхватили его. Пальцы делали ему больно. Мышцы, еще недавно гордо вздувавшиеся от малейшей нагрузки, теперь податливо проминались.
Сайхун кашлянул, но из пересохшего рта не вырвалось даже сипения. От резкого запаха дыма в горле запершило еще сильнее. Он почувствовал, что его ноги передвигаются по прогибающейся доске. Жидкость чернильного цвета под ногами казалась растопленным ночным небом; отражения факелов напоминали заходящие солнца, которые растворяются в дрожащих струях горячего газа и языках пламени. Он слышал стоны и вздохи — они доносились от этих погибающих звезд; чуть погодя он смог наконец настроить свое сознание и до него дошло, что это просто поскрипывает доска. Сайхун чувствовал себя совершенно разбитым. Мышцы совершенно отказывались ему повиноваться, судя по всему, его надпочечники давно высохли.
Наконец Сайхуну удалось разглядеть лица двух служек. Он постарался выдавить из себя нечто вроде улыбки.
170____________________Глава двадцатая____________Ден Мин Дао
Служки заботливо поддерживали его, пока он, спотыкаясь, брел к выходу из пещеры. Утро было прохладным, но в сравнении с пещерным холодом легкий горный ветерок казался Сайхуну теплым. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать своим сопровождающим, но ему удавалось лишь уморительно двигать челюстями, как жующий Гаргантюа. Служки шепотом посоветовали ему сохранять молчание и не волноваться. Судя по всему, они собирались отвести Сайхуна в свою собственную келью, чтобы вернуть его к жизни.
Волосы у молодого монаха были грязными и висели, словно уродливые корни; лицо было сплошь покрыто серой коркой засохшей грязи. За время наказания у Сайхуна выросла жуткая, совершенно шуганная борода. В общем, он скорее напоминал не человека, а подземного тролля, странное создание, или даже истощенное и замученное животное. Но все же Сайхун оставался гордым, непокорным и непослушным юношей, почти не испытывая никакого сожаления по поводу своей шалости, которая и привела к столь печальным последствиям.
Наконец он вновь увидел горные вершины Хуашань, эти потрясающие пейзажи, над которыми раскинулась бесконечная небесная лазурь! Легенды, навеянные тем, что массив Хуашань напоминал треногу, утверждали, будто эти горы служат опорой для небесного свода. Сайхун пил горьковатый восстанавливающий отвар, который дали ему служки, вдыхал чистый горный воздух и чувствовал, что эта первозданная красота природы ускорит его возвращение к жизни.