– Ага, ты! – коротко хохотнул Йосик. – Из тебя пловец, как из дерьма пуля. Не дай бог! Рассыплется твой лайфхак на середине. Ты даже квакнуть не успеешь.
– Ты, что ли, поплывёшь? – огрызнулся Изюм на крупногабаритного Ваньку. – Так под твою тушу нам всю посадку в плот увязать надо. А под низ ещё один – из пятишек.
– Хорош собачиться! – рявкнул Белый. – Изюм, давай за своими пятишками. Йосик, берёшь Радика и ещё пару бойцов, идёте за сухостоем. Бойцы, у кого верёвки есть, доставайте. У кого ножи, будете ветки обрубать.
Плавсредство вышло гротескное, да и по надёжности немного сомнительное. Пластиковых бутылок нашлось даже не пять, а целых восемь штук. Хорошую охапку сухих стволиков увязали, как смогли, в виде лежака, пятишки примотали снизу. Недоверчиво оглядев сооружение, Моцарт попросил бутылки не только к плоту привязать, но и скрепить между собой:
– Конструкция, блин, подозрительная, Изюм. Не факт, что посреди реки не развалится. А так хоть какой-то шанс на поплавках догрести… небольшой, правда. Короче, даже если замёрзнешь насмерть, так хоть не утонешь.
– Вот умеешь ты, Колёк, вовремя ободрить и утешить, – хохотнул Радик, не прекращая увязывать бутылки в «гирлянду».
– Угу, – хмыкнуло из-за плота. – Взглядом ласковым да словом матерным.
Поплыл всё-таки Моцарт. Конечно, логичнее было отправить почти невесомого Изюма или тощего Радика, а не здоровенного дядьку ростом под сто девяносто и весом больше центнера. Только вот Изюма уже второй день бил жёсткий озноб после купания в протоке, а из Радика пловец был, мягко говоря, не очень. Моцарт же с водой был на «ты» с раннего детства. Плюс срочка в морской пехоте. Плюс ежегодные купания в крещенской проруби. В общем, если у кого и был хороший шанс доплыть, то только у железного Моцарта.
Плот под Колькиной тушкой сразу же просел почти до самой воды. Не потонул – уже хорошо. На себе Моцарт оставил только штаны и китель: замёрзнуть на ледяном ветру – тоже идея так себе. Берцы завернули в бушлат, бушлат – в полиэтиленовый пакет и примотали к Колькиной спине, калаш – туда же. Сунули в руки два обломка доски вместо вёсел и осторожно оттолкнули хлипкую конструкцию от берега в сгустившиеся сумерки.
Вода тут же обожгла холодом грудь и живот. Плотик едва возвышался над поверхностью реки – на каких-нибудь пару сантиметров, и даже небольшие волны легко перехлёстывали через край. Уже метрах в пяти от берега плот подхватило течением. Подгребая обломками досок, Колька пытался восстановить в памяти рельеф нужного берега. Главное – не проскочить излучину напротив Раёвки. Дальше река расширяется, и выгрести против течения будет намного труднее. А ещё мины. До Раёвки-то все тропки-проходы знакомы и истоптаны собственноножно, а вот дальше начинается зона ответственности «Тринашки» – совершенно незнакомая территория. Вляпаться после заплыва, подорвавшись на своих же минах, было бы очень обидно.
Плот рассы́пался прямо на середине реки, как бывает только в плохом кино. Лопнула ли где-то верёвка, или по какой другой причине, – выяснять было поздно, да и некогда. Моцарт просто ухнул с головой в ледяную реку, успев только поймать и зажать в руке какие-то верёвки. Оказалось, не просто «какие-то», а «какие надо». Когда вынырнул, с трудом проталкивая воздух в грудную клетку, в кулаке обнаружился конец от связки с «поплавками». Уже бонус! Не выпуская верёвок из рук, Моцарт активно погрёб вдоль течения наискосок, волоча за собой пятишки. В том, что остатки плавсредства ещё пригодятся, Колька ни разу не сомневался: позади осталась в лучшем случае половина реки, хватит ли собственных сил добраться до берега – далеко не факт. Может, как раз помогут «поплавки».
Каждый гребок был медленнее предыдущего и давался труднее. Холод больше не беспокоил. Тело просто потеряло чувствительность и напрочь отказывалось подчиняться командам мозга. Делая очередной взмах, Моцарт только по всплеску понимал, что онемевшая рука всё-таки поднимается над водой. Ещё немного, и застывшее тело полностью выйдет из подчинения. Кое-как поймав действующей рукой верёвку, Колька пропустил её под грудью. Теперь тратить силы на то, чтобы удержаться на воде, уже не приходилось. Сознание издалека хохотнуло, рисуя картинку медведя, обвисшего на связке воздушных шариков. Моцарт пытался хотя бы немного шевелить руками и ногами, направляя свой дрейф в нужную сторону, и даже не сразу понял, что к чему, когда течение поволокло его по чему-то твёрдому, неприятно неоднородному и угловатому. Опершись на руки, неожиданно увидел (не почувствовал, а именно увидел), как тело приподнимается над водой. Встать на четвереньки попросту не хватало сил. Какими-то ящеричьими движениями Моцарт тянул и толкал непослушное тело, не очень понимая куда. До тех пор, пока плеск от движений рук и ног не сменился сухим шуршанием прибрежной гальки.