Смотри, какую ценность могут иметь твои наблюдения.
Великая Досточтимая Матрона очнулась от своей задумчивости.
— Вполне возможно, что я сохраню тебе жизнь. Но только при условии, что ты удовлетворишь мое любопытство.
— Откуда ты знаешь, что я не отвечу на твое любопытство потоком дерьма?
Эта вульгарность поразила Досточтимую Матрону. Она едва не расхохоталась. Очевидно, ее никто не предупреждал о том, каковы бывают воспитанницы Бене Гессерит, когда прибегают к откровенной грубости. Предполагалось, что сама мотивация к такому поведению была чем-то отвратительным. Это же не Голос, правда? Она думает, что Голос — это мое единственное крайнее средство. Великая Досточтимая Матрона сказала и сделала достаточно для того, чтобы любая Преподобная Мать могла ею управлять по своему усмотрению. Язык тела и жестов всегда несет в себе больше информации, чем нужно для понимания. Эту неизбежную информацию нельзя было терять.
— Вы не находите нас привлекательными? — спросила Великая Досточтимая Матрона.
Странный вопрос.
— Все люди из Рассеяния отличаются известной привлекательностью.
Пусть она думает, что я видела многих из них, включая и ее врагов.
— Вы экзотичны. Я хочу сказать, что вы отличаетесь странностью и новизной для нас.
— Как вы относитесь к нашему сексуальному искусству?
— Это, конечно, создает вам определенную ауру. Некоторые находят это магнетическим и волнующим.
— Но вы так не считаете?
Говори о подбородке! Это было требование Другой Памяти с Лампадас. Почему нет?
— Я внимательно изучила ваш подбородок, Великая Досточтимая Матрона.
— Вот как? — В возгласе явное удивление.
— Очевидно, что вы сохранили детскую форму подбородка, и вам следует гордиться таким напоминанием о юности.
Она вовсе не довольна таким сравнением, но старается этого не показать. Что ж, бей снова в подбородок.
— Могу держать пари, что ваши любовники часто целуют вас именно в подбородок, — продолжала Луцилла.
Теперь она в гневе, но не спешит это выказать. Начинай же мне угрожать! Еще одно предупреждение насчет Голоса!
— Поцеловать подбородок, — сказал вдруг футар.
— Я же сказала — позже, милый. А теперь заткнись!
Выместила злобу на этом бедном животном.
— Но вы говорили, что у вас есть вопросы, которые вы хотели бы мне задать, — сладким голосом спросила Луцилла. Еще один предупредительный сигнал для тех, кто понимает. Я из тех, кто кропит на всех сахарным сиропом. «Как вы великолепны! Какое удовольствие для нас общаться с вами. Разве это не прекрасно? Вы так умны, что смогли купить это по такой дешевой цене! Да так легко и так быстро». Держись такой манеры и дальше.
Великая Досточтимая Матрона немедленно собрала в кулак свою волю. Она чувствовала, что теряет свое моральное преимущество, но не могла осознать, как именно. Она прикрыла свою растерянность загадочной улыбкой, потом заговорила:
— Но я же сказала, что освобожу тебя.
Она нажала кнопку в ручке кресла, и клетка из шиги открылась, в тот же миг из пола выдвинулось маленькое кресло в одном шаге от выхода из клетки.
Луцилла уселась в него, едва не касаясь коленями своей тюремщицы. Ноги. Помни, они убивают ногами. Она непроизвольно согнула пальцы, вдруг поняв, что сжала кулаки. Черт бы побрал это напряжение!
— Тебе надо поесть и попить, — сказала Великая Досточтимая Матрона. Она нажала в ручке кресла другую кнопку. Перед Луциллой появился поднос — тарелка, ложка, стакан с красноватой жидкостью.
Как она хвастается своими игрушками.
Луцилла взяла с подноса стакан.
Яд? Надо сначала понюхать.
Она принюхалась. Обычный чай и меланжа! Как я голодна!
Луцилла поставила на поднос пустой стакан. На языке остался горький привкус Пряности. Что она делает? Усыпляет мою бдительность? Меланжа принесла с собой улучшение самочувствия. Тарелка соблазняла бобами в пикантном соусе. Она съела все, попробовав блюдо и убедившись после первого глотка, что в пище нет нежелательных примесей. Чесночный соус. В какую-то долю секунды она вспомнила об этом блюде — добавка, оберегающая от оборотней и предупреждающая вздутие живота.