Стилгар снова кашлянул.
Она чувствовала его нетерпение и помнила, что день разгорается и фримены ждут – пора закрывать отверстие. Ей приходилось рискнуть. Она понимала, что ей необходимо: одна из дар-аль-хикман, школ перевода, которая дала бы ей…
– Адаб, – прошептала она.
Ей казалось, что разум ее перевернулся внутри. Она распознала это чувство, у нее даже часто забилось сердце. Это ощущение не имело ничего общего с учением Бене Гессерит; это могло быть лишь одно – адаб, важное и требующее действия воспоминание, приходящее как бы само по себе, помимо воли. Тогда она отдалась этому чувству, предоставив словам литься самим по себе.
– Ибн-Киртаиба! – начала она. – Там, где кончается песок… – Она выпростала руку из-под бурнуса, простерла ее величественным жестом, увидела, как расширились глаза Стилгара. Услышала близкий шелест одежд многих людей. – …Вижу я фримена, фримена с Книгой Притчей, – нараспев говорила она. – И он читает к Ал-Лату, Солнцу, которому не покорился, которому бросил вызов и которое победил. Читает к Великим Саду Испытания – и вот что он читает:
Ее пронизала дрожь, и рука ее упала.
Из темноты пещеры отозвались шепотом многие голоса:
– «И сотворенное ими разрушено».
– «Огнь Господень – в сердце твоем».
(Слава Богу, теперь все пойдет своим чередом.)
– «Огнь Господень пылающий», – прозвучал ответ.
Она кивнула:
– «Падут враги твои».
– «Би-ла кайфа», – завершили они.
В наступившем молчании Стилгар склонился перед ней.
– Сайядина, – почтительно сказал он, – если дозволит Шаи-Хулуд, ты, может быть, сумеешь пройти в себе на стезю Преподобной Матери…
«“Пройти в себе” – странно он выражается. Но все прочее вполне в духе языка Миссионарии… – подумала она, ощутив циничную горечь только что содеянного. – У нашей Миссионарии Протектива неудачи редки. Она приготовила место для нас в этой дикой глуши… Молитвы той салат сотворили нам убежище. Так что теперь… придется мне играть роль Аулии, Подруги Всевышнего… Сайядины, которой надо будет обманывать людей, в чьи души пророчества Миссионарии Бене Гессерит вошли настолько прочно, что даже жриц своих они называют “Преподобными Матерями”!..»
Пауль стоял подле Чани, в полутьме внутренней части пещеры. Он все еще ощущал вкус полученной от нее порции пищи – небольшой, обернутый в листья комок мешанины из птичьего мяса и крупы, приготовленной на меде с Пряностью. Положив его в рот, он понял, что никогда прежде ему не приходилось есть пищу с такой концентрацией Пряности, и даже испугался. Он-то знал, что может сделать с ним Пряность, – помнил еще, какая перемена постигла его под ее влиянием, отправив его разум в бурю пророческих видений…
– Би-ла кайфа, – прошептала Чани.
Он посмотрел на нее – и увидел тот благоговейный страх, с которым фримены внимали словам его матери. Только тот, которого звали Джамис, держался в стороне, скрестив руки на груди.
– Дуй йакха хин манге, – шепотом проговорила Чани, – дуй пунра хин манге. Два глаза есть у меня. Две ноги есть у меня.
И она потрясенно посмотрела на Пауля.
Тот глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бурю в груди. Слова матери наложились на действие Пряности, и ему показалось, что ее голос взлетает и падает, словно тени от костра. А кроме того, он чувствовал налет цинизма в ее голосе – кто-кто, а он хорошо ее знал! – но сейчас ничто не могло уже остановить перемену, начавшуюся с этого кусочка пищи.
Ужасное предназначение!
Он уже чувствовал его – то сознание расы, от которого он никуда не мог уйти. Пришла знакомая обостренная, кристальная отчетливость. Нахлынул поток данных, сознание заработало с ледяной четкостью. Он осел на пол, прижался спиной к камню стены и позволил себе отдаться этой волне. А она несла его в то пространство, лишенное времени, откуда он мог видеть это время, лежащие перед ним возможные пути; туда, где веяли ветры грядущего… и ветры минувшего. Казалось, один его глаз устремлен в прошлое, другой – в настоящее… и еще один – в будущее; и так, тремя глазами, смотрел он на время, обращенное в пространство.