– Довольно большой, – заметил Пауль. Фабрика-краулер внизу, лязгая, развернулась на гусеницах, словно огромный жук, поползла в скалы.
– Жаль, грузолет сохранить не удалось, – вздохнул Пауль.
Гурни посмотрел на него, перевел взгляд назад, где дымились обломки сбитых фрименскими ракетами топтеров и грузолета. Он вдруг с болью подумал о погибших людях – своих людях – и сказал:
– Отец твой сильнее сожалел бы о том, что не смог спасти людей.
Пауль жестко взглянул на него – и опустил глаза. Спустя несколько секундной произнес:
– Да, Гурни. Они были твоими товарищами. Я понимаю. Но пойми и ты – для нас это были нарушители границ наших владений и чужаки, которые могли бы увидеть лишнее.
– Я это понимаю достаточно хорошо, – вздохнул Гурни. – Но теперь мне интересно посмотреть, что же такого лишнего мы могли бы тут увидеть.
Пауль поднял глаза и увидел хорошо памятную ему усмешку, напоминавшую волчий оскал, натянувшую кривой лиловый шрам на челюсти…
Гурни кивком указал на пустыню под ними. Повсюду видны были фримены, занятые какими-то своими делами. Как ни странно, никто не казался обеспокоенным приближением червя.
С дюн за полосой присыпанного меланжей песка, послужившего приманкой для контрабандистов, раздался ритмичный стук. Казалось, он отдается в ногах, передаваясь по земле. Гурни увидел, что фримены мгновенно рассыпались по песку вдоль пути, которым шло к скалам чудовище.
Червь скользил словно гигантская песчаная рыба. Он поднимался над песками и вновь уходил под сыпучие волны; кольца его перекатывались, огромное тело струилось. А в следующий миг Гурни, стоя на своей скале, увидел и то, как фримены ловят червя: крюковой ловко прыгнул вперед, гигант повернул, а затем весь отряд забрался наверх по его крутым, поблескивающим чешуей бокам.
– Вот, например, одна из тех вещей, которые вы не должны были видеть, – заметил Пауль.
– Ходили, конечно, слухи, легенды, – пробормотал Гурни. – Но эта штука – не из тех, в которые легко поверить с чьих-то слов, не увидев своими глазами. – Он покачал головой. – Все живущие на Арракисе страшатся этих чудовищ, а для вас черви – верховые животные!..
– Помнишь, как отец говорил о силе Пустыни? – спросил Пауль. – Так вот она! Вся планета – наша: и ни буря, ни зверь и ничто другое – не преграда для нас.
Для нас! – подумал Гурни. Для него «мы» – это фримены. И он говорит о себе как об одном из фрименов…
И Гурни вновь посмотрел в глаза Пауля, залитые глубокой фрименской синевой. Собственные глаза Халлека тоже тронула синева; но контрабандистам были доступны инопланетные продукты, и по глубине синей окраски можно было судить о положении контрабандиста среди вольных торговцев: чем она бледнее, тем богаче человек.
По отношению же к слишком отуземившимся контрабандистам употреблялось выражение «помечен Пряностью» – с несколько неодобрительным оттенком…
– Было время, мы не рисковали ездить на Подателе при свете дня в этих широтах, – продолжал Пауль. – Но теперь у Раббана не так много авиации, чтобы отслеживать каждое пятнышко в песках… – Он взглянул на Гурни. – И твои топтеры были для нас большой неожиданностью. Можно сказать, потрясением.
Мы… для нас…
Гурни потряс головой, отгоняя непрошеные мысли.
– Ну, не столько мы для вас, сколько вы для нас, – ответил он.
– А что говорят о действиях Раббана в деревнях и впадинах? – поинтересовался Пауль.
– Ну, например, что Раббан так укрепил поселения в грабенах, что вам не удастся нанести им серьезный урон. Что им надо лишь сидеть внутри своих укреплений, пока вы не растратите все силы на бесплодные попытки атак.
– Иначе говоря, они связаны. Загнаны за свои стены?
– В то время как вы свободны в своих передвижениях.
– Разве не этому ты меня учил? – усмехнулся Пауль. – Они потеряли инициативу – а кто потерял инициативу, тот проиграл войну.
Гурни понимающе улыбнулся.
– Наши враги там, где я и хочу их видеть. – Пауль посмотрел на Халлека. – Ну, Гурни, присоединишься ты ко мне, чтобы нам вместе завершить эту войну?
– Присоединюсь? – изумился Халлек. – Милорд, я никогда и не покидал свою службу! Это вы… ты покинул меня… покинул одного, заставив поверить в свою смерть. И я, оказавшись один, позволил себе некоторую передышку – ждал, когда смогу продать свою жизнь за подходящую цену. За жизнь Раббана.