Затем – молчание. Внутренним зрением он ощутил ее уход из своего сознания.
– Муад'Диб!
Пауль открыл глаза, увидел черную бороду Стилгара, темные глаза, еще горевшие огнем битвы.
– Вы нашли тело старого барона, – сказал Пауль.
Стилгар опешил.
– Откуда ты знаешь? – прошептал он. – Мы только что нашли его труп в той огромной металлической штуке, которую соорудил Император!
Пауль оставил вопрос без ответа – он увидел, как возвращается Гурни, а с ним – два фримена, поддерживающих пленного сардаукара.
– Вот один из них, милорд, – сказал Гурни, знаком останавливая конвойных и сардаукара шагах в пяти от Пауля.
Пауль заметил, что глаза пленника словно остекленели – в них застыло пережитое потрясение. Через все лицо, от переносья до угла рта, тянулся синий кровоподтек. Это был блондин с классическими, точно высеченными из мрамора чертами лица, из тех, которые обычно занимали офицерские должности в Корпусе Сардаукаров. Впрочем, на его рваном мундире не было никаких знаков отличия, если не считать золотых мундирных пуговиц с императорской короной да полуоторванного галуна на лампасах.
– Это, по-моему, офицер, милорд, – сказал Халлек. Пауль кивнул:
– Я – герцог Пауль Атрейдес. Ты понимаешь это?
Сардаукар молча и неподвижно смотрел на него.
– Отвечай, – велел Пауль, – не то твой Император может умереть.
Сардаукар мигнул, судорожно сглотнул.
– Так кто я? – спросил Пауль.
– Вы – герцог Пауль Атрейдес, – хрипло ответил сардаукар.
Паулю он показался слишком уж покорным – но, с другой стороны, сардаукаров никогда не готовили к таким передрягам. Они не знали поражений – а привычка к одним лишь победам сама по себе может стать слабостью. Эту мысль он отложил – ее следовало обдумать как следует и внести соответствующие изменения в программу подготовки своих войск.
– Я хочу, чтобы ты передал Императору мое послание, – сказал Пауль. И заговорил, согласно древним формулам: – Я, Герцог из Великого Дома, правитель императорской крови, даю слово и клянусь, согласно Великой Конвенции: коль скоро Император и его люди сложат оружие и явятся ко мне сюда, то я стану сохранять их жизни, хотя бы ценой собственной жизни. – Пауль поднял левую руку с герцогским перстнем на пальце. – Клянусь этим знаком.
Сардаукар облизнул губы, взглянул на Гурни.
– Да, – сказал Пауль. – Кто, кроме Атрейдеса, мог бы требовать верности от Гурни Халлека и приказывать ему?
– Я доставлю ваше сообщение, – сказал сардаукар.
– Отведите его на наш передовой командный пункт и отправьте на корабль, – распорядился Пауль.
– Да, милорд. – Гурни сделал знак конвоирам, и все четверо вышли.
Пауль повернулся к Стилгару.
– Прибыли Чани и твоя мать, – сообщил тот. – Чани попросила некоторое время не беспокоить ее – она хочет побыть наедине со своим горем. Преподобная же Мать уединилась в «колдовской комнате»; причины тому я не знаю.
– Моя мать тоскует о планете, которую скорее всего больше не увидит, – сказал Пауль. – О мире, где вода падает с неба, а растения столь густы, что меж ними трудно пройти.
– Вода с неба… – шепотом повторил Стилгар.
В этот миг Пауль увидел, как Стилгар из гордого фрименского наиба на глазах превращается в создание Лисан аль-Гаиба, воплощающее преклонение и покорность. Этот могучий человек уменьшился в один миг – и на Пауля снова повеяло призрачным ветром джихада.
Я увидел, как друг становится почитателем…
Пауль вдруг ощутил резкий приступ одиночества… Он оглядел зал и впервые заметил, как замирают и тянутся к нему часовые, едва только он появляется среди них. Он почувствовал невидимое соперничество – каждый федайкин втайне надеялся, что Муад'Диб заметит и отличит его.
Муад'Диб, от которого исходит благословение, сказал он про себя, и это была самая горькая мысль в его жизни. Они чувствуют, что я должен взять трон, – подумал он. – Но они не могут понять, что я делаю это, единственно чтобы предотвратить джихад…
Стилгар кашлянул:
– Раббан тоже мертв…
Пауль только кивнул.
Часовые-федайкины справа от него расступились и стали «смирно», открыв проход для Джессики.
Она была в своей черной абе и шла той особой фрименской походкой, которая вызывала в памяти скольжение фримена по песку; но Пауль заметил, что сам дворец вернул ей что-то из ее прошлого, из времени, когда она была официальной наложницей правящего герцога. В ней вновь видна была прежняя властность, во всяком случае часть ее.