— Я полностью осведомлен об этих россказнях.
— Что вы делаете?
— Знаешь, Монео, только древние пантеисты имели верное представление о сути Божественного — смертные несовершенства в бессмертном облачении.
Монео воздел руки к небу.
— Я видел взгляды этих людей! — Он опустил руки. — Все это разнесется по Империи за какие-нибудь две недели.
— Нет, это займет немного больше времени.
— Если вашим врагам и нужен был повод, чтобы собрать воедино…
— Ниспровержение богов — это старая человеческая традиция, Монео. Почему я должен стать исключением из правила.
Монео попытался заговорить, но совершенно потерял дар речи и не смог вымолвить ни слова. Он прошелся вдоль углубления, в котором находилась тележка, и вернулся на прежнее место.
— Если я должен чем-то помочь вам, то нуждаюсь для этого в объяснениях, — произнес Монео. — Зачем вы это делаете?
— Эмоции.
Губы Монео пошевелились, но он промолчал.
— Они проявились во мне тогда, когда я вообразил, что они покинули меня навеки, — сказал Лето. — Как сладки для меня эти последние глотки человечности.
— С Хви? Но вы же совершенно определенно не можете…
— Одной памяти об эмоциях всегда мало, Монео.
— Вы хотите мне сказать, что позволили себе погрузиться в…
— Позволил себе расслабиться? Вовсе нет. Тренога, на которой раскачивается вечность, состоит из плоти, мыслей и эмоций. Я почувствовал, что ограничен плотью и мыслями.
— Она явно затеяла какую-то подлость, — обвиняющим тоном сказал Монео.
— Конечно, затеяла. И как же я благодарен ей за это. Если мы начинаем отрицать мышление, Монео. как делают некоторые, то теряем силу рефлексии; мы не можем определить, что говорят нам наши чувства. Если мы отрицаем плоть, то лишаем колес повозку, на которой пытаемся ехать. Но отрицая эмоции, мы теряем всякий контакт со своим внутренним миром. Я больше всего на свете соскучился по эмоциям.
— Я настаиваю, господин, чтобы вы…
— Ты начинаешь злить меня, Монео. Кстати, это тоже эмоция.
Лето заметил, что ярость Монео начала утихать, он остывал, словно брошенный в воду кусок раскаленного железа. Однако пар продолжал идти.
— Я беспокоюсь не о себе, господин. Я переживаю за и вы это хорошо знаете.
— Это твои эмоции, Монео, и я очень высоко ценю — мягко проговорил Лето.
Мажордом прерывисто вздохнул. Ему никогда не приводилось видеть своего повелителя в таком состоянии — с такими эмоциями. Лето был в приподнятом настроении и одновременно довольно зол, если, конечно, Монео Правильно оценил поведение Бога-Императора. Впрочем. Разве в этом можно быть уверенным?
— То, что делает жизнь сладостной, — сказал Лето, — То, что согревает ее и наполняет красотой, то, что я сохраню, даже если оно отринет меня.
— Значит, эта Хви Нори…
— Она заставила меня мучительно вспомнить бутлерианский джихад. Она — антитеза всему механическому и бесчеловечному. Как странно, Монео, что иксианцы, именно они одни, смогли произвести на свет человека, который настолько полно воплотил в себе эти черты, что я полюбил его от всего сердца.
— Я не понимаю ваших ассоциаций с бутлсрианским джихадом, мой господин. Думающие машины на существуют в…
— Целью джихада были не только машины, но и машинное отношение, — сказал Лето. — Люди сделали эти машины, чтобы узурпировать наше чувство прекрасного, нашу индивидуальность, на основе которой мы выносим наши суждения. Естественно, и машины были уничтожены.
— Господин, мне все равно не нравится ваше радушие, с каким вы…
— Монео, Хви убеждает меня в своей правдивости одним своим присутствием. Впервые за многие столетия я не чувствую своего одиночества, пока она находится рядом со мной. Этого было бы достаточно даже если бы у меня не было других доказательств.
Монео замолчал, очевидно, тронутый упоминанием об одиночестве Лето. Естественно, Монео мог понять чувство неразделенной любви. У него самого был в этом отношении довольно богатый опыт.
Впервые за много лет Лето, в свою очередь, заметил, как постарел Монео.
Как неожиданно для них это происходит, подумал Император.
Подумав так, Лето понял, как много его заботит судьба Монео.
Я не должен позволять привязанности овладевать мною, подумал Лето, но я не могу ничего поделать, особенно когда рядом Хви.
— Над вами будут смеяться и делать непристойные жесты, — сказал Монео.
— Это очень хорошо.
— Как можно это назвать хорошим?