Ганелон что-то напевал себе под нос монотонно и фальшиво. Фургон трясло, он скрипел, дорога вела в гору. Солнечный луч качнулся, пробежал по моему лицу. Я закрыл глаза рукой и погрузился в небытие.
Когда я проснулся, был полдень. Чувствовал я себя преотвратительно. Выпив почти полную бутылку воды, я вылил остатки на ладонь и протер лицо. Затем причесался, как мог, пальцами и принялся разглядывать окрестности.
Невысокие деревья шелестели зелеными листьями, на небольших полянах росла трава. Мы все еще ехали по бурой, твердой и относительно гладкой дороге. Небо было чистым, но на солнце изредка набегали небольшие облачка, и тогда тени удлинялись. Дул легкий ветерок.
— Воскресли из мертвых? Поздравляю! — весело сказал Ганелон, когда я выбрался из фургона и уселся рядом с ним на козлы. — Лошади устали, Корвин. Я тоже не прочь поразмяться и к тому же чертовски проголодался. Что скажете?
— Давай перекусим, — согласился я. — Сворачивай на полянку слева и сделаем небольшой привал.
— Мне бы хотелось проехать немного дальше.
— С чего это вдруг?
— Мне надо вам кое-что показать.
— Что ж…
Примерно через полмили дорога круто свернула к северу. Мы очутились у подножия холма, преодолели подъем и увидели второй холм, выше первого.
— Ну? — коротко спросил я.
— Может, с того холма будет видно?
Я пожал плечами.
— Хорошо.
Лошади с трудом шли в гору, и я соскочил на землю и стал толкать фургон сзади. Когда мы добрались до вершины, я перепачкался, взмок от пота, но окончательно проснулся. Ганелон бросил поводья, установил тормоз, взобрался на крышу фургона и посмотрел вдаль, прикрыв глаза рукой.
— Поднимитесь ко мне, Корвин, — негромко сказал он.
Я присоединился к нему и проследил за направлением его руки.
Примерно в трех четвертях мили, футов на двести ниже того места, где мы стояли, тянулась черная лента дороги. Она изгибалась, поворачивала, но ширина ее в несколько сот футов оставалась неизменной. На ней росли черные деревья. Черная трава колыхалась — как будто черная вода медленно текла в черной речке.
— Что это? — спросил я.
— Это я вас хотел спросить. Сначала я подумал, что вы ее наколдовали, меняя отражения.
Я покачал головой.
— Я, конечно, туго соображал, но вряд ли забыл бы, сотворив нечто подобное. Откуда ты знал, что мы ее здесь увидим?
— Мы несколько раз проезжали неподалеку, пока вы спали. Мне эта дорога совсем не нравится. Она вызывает во мне неприятные ощущения. Вам она ничего не напоминает?
— Да, конечно. К великому моему сожалению.
Он кивнул.
— В точности, как Черный Круг на Лорене. Поразительное сходство.
— Черная дорога, — пробормотал я.
— Что вы сказали?
— Черная дорога. Я не понимал, о чем говорила Дара, но сейчас, кажется, начинаю понимать. Ничего хорошего нас здесь не ждет.
— Еще одно проклятое место?
— Да.
Ганелон грязно выругался.
— Значит, жди неприятностей? — спросил он.
— Не думаю. Хотя все может быть.
Мы слезли с крыши фургона.
— Давайте накормим лошадей, а заодно позаботимся о собственных желудках, — предложил Ганелон.
— Только не здесь.
Мы устроили привал у подножья холма и отдыхали около часа, разговаривая об Авалоне. О черной дороге не было сказано ни слова, хотя она не шла у меня из головы. Впрочем, чтобы сказать что-то определенное, надо было получше ее рассмотреть.
Мы основательно перекусили, вновь забрались на козлы, и я взялся за поводья. Отдохнувшие лошади весело зацокали копытами.
Ганелон сидел слева от меня и болтал без умолку. Я только теперь понял, как дорог был его сердцу Авалон. Он успел побывать на местах своих бывших стоянок, где его шайка скрывалась после разбоя, обошел поля сражений, где выигрывал битвы. Я был тронут. Плохое и хорошее так удивительно сочеталось в этом человеке, что ему следовало родиться эмберийцем.
Миля уходила за милей. Черная дорога приближалась, и внезапно я почувствовал сильное давление на мозг. Я прервал Ганелона на полуслове и резко сказал:
— Возьми вожжи.
— Что случилось?