И эта пытка была самой ужасной, потому что когда музыка опять звучала громче, и аккорды пели вечную славу злу, в нем оставались только воспоминания о черном отчаянии. И мягкие контрапункты только увеличивали боль и воспоминания об утрате, и подтверждали, что утрата вечная.
Один или два раза через черный хор прорывался золотой голос, глубокий, добрый и чистый, который вел мелодию неописуемой красоты. И этот голос пробудил в нем лучшее любовное воспоминание.
Самое тщательно лелеемое из всех, которое он любил, как промокший насквозь человек в ледяной пустыне любит единственную, дрожащую на труте искорку, от которой сможет разжечь спасительный огонь. В своих помутившихся мыслях он выискивал это воспоминание, пытаясь сохранить его, как замерзающий человек осторожно дует на искру, все еще надеясь разжечь костер, даже после того, как его руки и ноги окоченели и почернели от укусов мороза.
Этим слабым счастливым воспоминанием было лицо и восхитительное существо, настолько наполненное лучезарным сиянием, что человеческие глаза едва выдерживали его. Лицо — доброе, благородное, мудрое, спокойное, чистое, из серых глаз льется звездный свет, темные волосы, на лбу один единственный алмаз, сделанный, казалось из чистейшего огня. Так, наверно, выглядят ангелы. На лице ни слабости, ни страха, только особое, навсегда запоминающееся выражение, как если бы над снежными вершинами гор появилась одна яркая звезда, далекая от грязи и пороков человека.
Когда воспоминание об этом прекрасном лице стало яснее, он запрятал его поглубже в сердце, надеясь, что его похитители не смогут проникнуть во внутренние тайные сокровищницы его сознания. И, чтобы спрятать свое последнее счастье, он наполнил поверхностные слои сознания мыслями об ужасе и безнадежности, как если бы у него не осталось ни малейшего источника радости. Он боялся, что бессмертные могут читать его мысли, и обрадовался, когда обманул их.
Для него это лицо стало маяком, сигнальным флагом надежды. Ведь если такое совершенное создание может существовать, то еще не вся вселенная превратилась в место бессмысленных страданий миллиардов людей, обреченных на ужасную гибель.
Только тогда, когда черный хор запел хвалу этому золотому голосу, он сообразил, что его обманули. И заплакал как ребенок, вспомнив, что его уже обманывали таким образом множество раз. Он поклялся себе не забывать об этом, больше не поддаваться на обман, и тем не менее тут же вспомнил, что уже много раз решал так, и все бесполезно.
Потому что это было лицо Люцифера, Императора Ночи и Повелителя Ахерона; сияние этого прекрасного лица ослепило его: настолько прекрасное зрелище человек вынести не в состоянии.
Но еще хуже, самым худшим из всего было то, что он не мог вспомнить преступлений падшего ангела. Ни одного. И его мучила мысль, что Князь Люцифер, храбрый, величественный и грациозный, страдает без вины, хотя он и утешал себя надеждой, что не бывает наказания без преступления. И страх того, что и эта надежда окажется напрасной, тоже мучил его.
Ужас, страх и любовь к Князю Тьмы, вот что поддерживало его посреди несчастий. Он с удовольствием пожертвовал бы невинностью, чтобы заслужить свое наказание, лишь бы предохранить это благородное могущественное существо от любого пятна или клеветы.
II
Спасение не пришло, но прилетело со скоростью тропического рассвета. Мгновение, и хор бессмертных смешался, превратился в смешную беспорядочную какофонию звуков, одна-единственная чистая песня полностью подавила его. Еще мгновение, голос хора превратился в гневный призыв, в нем зазвучали трубы войны, на которые ответила песня арфы или, возможно, натянутой тетивы лука.
Он позабыл о своей любви к Люциферу так же быстро, как, пробуждаясь, человек забывает плохой сон.
Ему опять стало тепло, и он почувствовал, что просыпается для жизни, как цветок, открывающий утром лепестки на летнем поле. Сердце опять забилось, не без боли, и легкие заработали, выбрасывая из себя грязь и воду.
И тут он вспомнил, вспомнил отблеск солнечного света на волосах жены, много лет назад, когда они только-то поженились, и маленького Питера, бегущего по весенней траве и играющего под лучами солнца, и дневной свет, бьющий в открытые окна, и быстрый хищный полет сокола в прозрачно-синем небе. Он вспомнил и солнечный рассвет после облачной ночи, и призывное кукареканье петухов, славящий восход Солнца.
Мрачное здание, в котором его держали, затряслось до основания, и он увидел, как часть потолка его тюрьмы засветилась красным, вокруг нее закружились облачка дыма. Он вспомнил, что значит видеть; слепота кончилась.