Свойственная мне адекватность поведения сделала мне ручкой. Похоже, что под влиянием «Божественного безумия» я действительно слегка двинулся рассудком. Во всяком случае, я не мог придумать более логичного объяснения своему поступку.
Двуручный меч Барона, со свистом описав в воздухе дугу, опустился на загривок чудовища. Сохатый взревел, выпуская из пасти недожёванного разведчика. Над слабо светящейся рубленой раной, из которой на шкуру животного хлестал поток крови, взмыло почти невидимое сообщение о критическом ударе, а полоска жизни монстра дёрнулась, опустев почти на четверть.
Могучий удар, усиленный бонусом от божественной сущности моего класса, оказался не только критическим, но и засчитался как удар в спину ничего не подозревающей жертве. Любой ассасин на моём месте расплакался бы от умиления тому количеству жизни, что потерял лютолось-патриарх от одной-единственной атаки, и тут же постарался бы развить успех, взяв монстра в контороль. То есть лишил бы возможности перемещаться или оглушил, продолжая нарезать его шкуру до победного конца.
Вот только я был представителем совершенно другого класса, и нападение на противника с тыла для меня было просто приятным бонусом. Далее мне, как и любому другому воину, следовало закусить удила и начать подставлять лицо под могучие удары в так называемом «честном поединке», надеясь на автоматические уклонения и собственные навыки перемещения персонажа в бою.
Получать в лицо копытом – мало того что размером с мою голову, так ещё и снабжённым костяными наростами наподобие когтей – очень не хотелось. Фехтовать можно было только с монстрами, вооружёнными холодным оружием, а для боя с животными игра настоятельно рекомендовала сохранять дистанцию, использовать метательное и парострельное оружие, а ещё лучше – охотиться исключительно в слаженной партии.
Стрелять паладин не умел. Сохранять дистанцию, воюя с подобным гигантом, можно, разве что вооружившись длинной пикой или алебардой, а у меня подобного арсенала при себе не имелось. Меч Барона Вебера хоть и обладал лезвием приличной длины – цванхердером не был. Да и животинка не горела желанием отпускать своего обидчика.
Отпрыгнув от клацнувшей перед лицом пасти, усеянной двумя рядами крепких и необычайно острых клыков, с ладонь каждый, я на автомате впечатал кулак в кованой перчатке в звериный шнобель с массивными, трепещущими ноздрями. Видимо, на носу у сохатого была болевая точка, потому как он резко отпрянул, вскинув голову, и в этот момент его накрыла целая туча кривых гоблинских стрел, превратив морду Лютолося в гротескного ёжика.
Зелёная братия показывала мастер-класс. Каждая стрела хоть жалила гиганта не больнее комариного укуса, но маленькие лучники знали своё дело.
Сразу несколько снарядов с чавканьем вонзились в глазные яблоки монстра, ещё пара накрепко засела в ушных раковинах. Брызнула вязкая, белёсая жидкость. Сохатый взвыл, вставая на дыбы, и я перекатом ушёл в сторону от нацеленных в мою голову раздвоенных копыт.
Не знаю, ослеп ли лютолось, или, несмотря на визуальные повреждения, управляющая им программа так не считала, но стрелы, воткнувшиеся в морду, явно мешали монстру одним своим присутствием. Животное, надрывно ревя, замотало башкой, пытаясь избавиться от впившихся в тело кривых зубочисток.
Отряд, продолжая яростно обстреливать голову беснующегося зверя, переместился на деревья. Даже гоблин-разведчик, недоеденный животным, отполз к ближайшему стволу, где был оперативно поднят на нижние ветви ловкими, словно обезьянки, сотоварищами.
Сохатый боднул своими развесистыми, острыми рогами воздух и мощным рывком пронесся мимо меня. Дёрнулся влево, вправо – пытаясь зацепить хоть кого-нибудь, на секунду остановился, утробно дыша, низко пригнув свою массивную морду, спасая её от новой порции стрел.
Я же оказался в самом тылу монстра. А передо мной, на уровне груди, мерно покачивалось то, что делало этого самца лосиным патриархом. Хотя ранее я был на сто процентов уверен, что все модели в игре полностью лишены каких бы то ни было первичных половых признаков.
Осознавая своё неспортивное поведение и между тем исполнившись презрения к вставшей у меня на дороге твари, я со всей дури рубанул по его гордости «Пламенеющим ударом». Меч завибрировал, впиваясь в плоть, и лесную ночь разорвал громоподобный то ли рёв, то ли стон, полный боли и невыносимой муки по утерянному сокровищу.