***
Я плохо помню, что произошло той ночью. Меня разбудили уже после полуночи, сонную и ничего не понимающую, подхватили на руки, понесли в другую комнату. У отца были сильные руки, он был достаточно колоритным мужчиной. Скрипнула дверь, я успела заметить, что Стас уже не спал (или ещё?), факел у входа в комнату пылал ярко и жарко, его папа и сорвал, сунув брату в руки. Меня поставил рядом, второпях откинул ковер, немного покопался с половицами. Со скрипом он поднял дверцу, ведущую куда-то вниз.
— Пап?
— Уходите через туннели, — он тревожно обернулся в сторону коридора, — Быстро. И забудьте о том, чьи вы дети.
С этими словами он выскочил из комнаты, а Стас потащил меня за собой. Я все ещё ничего не понимала, сонно потирая глаза и на автомате последовала за ним. Потом — помню тёмный, узкий коридор. Его сырость, каменные, холодный пол который обжигал стопы, а затем... затем глухой удар. Туннель затрясло, где-то дальше что-то обвалилось. Брат резко дёрнул меня за руку, бросился обратно — я едва поспевала за ним. Нас почти накрыло, когда внизу что-то заклокотало и прогремел ещё один взрыв.
Я открыла глаза. Вверху — безмятежное, ночное небо, все тело болит и ломит. Застонав, я пыталась приподняться и оглядеться, но у меня вышло крайне плохо — едва двигалась только шея. Я пролежала, может быть, минут 20, прежде чем надо мной нависла мужская фигура. Помню, что он был в шляпе, но лица не разглядела.
— Папа? — я нахмурилась, потянулась к нему ручками и силуэт протянул мне в ответ свою, только не для того, что бы поднять меня. Из его ладони потек свет, мерцающий свет, который завораживал и пугал одновременно. Губы задрожали, я расплакалась, мне резко стало жутко страшно от всего этого.
— Не бойся, девочка, — я слышала едкий голос и хрипотцой и усмешкой, — Это будет не больно. Пока что...
А затем снова темнота. Уже не абсолютная, тревожная, полная чем-то, что не показывается, а лишь скалится. И так... неуверено ещё, не смело, прощупывая почву. Я готовилась к боли, но её не было. Ни когда я проснулась, ни после — по крайней мере такой, какой она мне представлялась. Я не понимала, почему от меня все отвернулись. Не понимала, почему нас не хочет пускать в дом ни один из друзей наших родителей. Двери захлопывались только их взгляд падал на меня, либо же не открывались вообще. Стас сжимал зубы, упорно шёл дальше, Леся хмуро тащилась позади, оглядываясь по сторонам и ни у кого из нас не было и малейшего представления, что будет дальше. Все бумаги взлетели на воздух вместе в домом, принять нас к себе и свидетельствовать о том, что мы — Михеевы никто не собирался. А дни шли. Спать приходилось где придёться — со скандалом мы каждую ночь запихивали Олесю в Храмы. Стас тоже мог идти, но он не хотел оставлять меня, а проклятых не подпускали к ним на пушечный выстрел - я заболела через неделю в первый раз. Понятия не имею откуда брат доставал деньги, да и знать не хочу. Может быть, воровал, может ещё что-то, но с горем пополам я выздоровела. Дни складывались в недели, а недели — в месяцы. Олеся часто уходила в лес, делала из чего придётся небольшие амулетики и продавала их на улицах, Стас помогал ей, а я... я ощущала свою беспомощность, даже боясь снять капюшон и вечно прятала в глаза. Несколько раз мне прилетало и больше я не хотела. Боль, как говорил тот мужчина я ощутила, но не сразу. Я ощутила её в непонимании и каком-то остром чувстве несправедливости, что ли. За что? Я же... я же нормальная. Голоса стали приходить не сразу, поэтому я думала что изменились только внешние аспекты, а остальное — оно пойдёт своим чередом. Потом уже я боялась закрыть глаза и держать их открытыми, потому что в первом случае на меня набрасывался хор из смеха и крика, а открыв я видела людей, кучу вечно куда то спешащих или просто гуляющих людей, и мне хотелось забиться в угол, дрожать и ничего не чувствовать. Это сводило с ума с каждым разом все сильнее и сильнее, это могло не прекращаться несколько часов и я... я просто хотела исчезнуть, лишь бы не чувствовать это. Когда тебя раздирает что-то изнутри, что-то неведомое, огромное, даже необъятное. И шепчет. И постоянно шепчет и ты не можешь ничего с собой поделать, честное слово. Не можешь вслушиваться, не можешь не слушать. И в итоге кричишь.
Как-то раз на улице Стас попросил меня подождать и бросился догонять мужчину. Они о чем-то говорили какие-то время, тот выглядел весьма удивлённым, несколько раз соглашался и несколько раз качал головой.