Картина изменилась. Всадник мчался уже не на коне: теперь он восседал верхом на чудовище, чем-то похожем на летучих тварей Гландита, — на драконе. В руке у него был черный меч, испускавший странное сияние. Всадник сидел в седле, ноги в стременах — словно на лошади, — однако был накрепко привязан к седлу, чтобы не свалиться вниз. Он что-то кричал.
Под ним летели другие драконы, видимо, братья его чудовища. Драконы бились не на жизнь, а на смерть, и противниками их были странные уродливые создания с пастями кашалотов. Потом сцену заволокло зеленым туманом.
Теперь перед беглецами возникли очертания гигантского замка, встающего из небытия прямо у них на глазах. Вырисовывались зубчатые стены, башни и башенки. Всадник отдал приказ драконам — и они устремились вниз, изрыгая пламя. На спине каждого чудовища сидело по всаднику. Они пролетели над пылающим замком и опустились на холмистую равнину. На равнине толпились демоны и уродливые, чудовищные существа — порождения Хаоса; они были готовы к битве. Там были и боги — все Владыки ада: Малохин, Ксиомбарг, Зортра; там был сам Хардрос, Жнец с чудовищной безволосой головой и широкой изогнутой косой, а также самый старый из богов — Слортар Древний, восхитительный и прекрасноликий, как шестнадцатилетний юноша.
Вся мощь ада поднялась на битву с драконами. Атакующих ждала неминуемая гибель.
Плеснуло ядовитое пламя, закрыв картину; снова перед беглецами было лишь золотое сияние.
— Что это? — прошептал Корум. — Ты что-нибудь понимаешь, Джери?
— Да. Я был там — или еще буду. Мы видели иную эпоху, иное царство. Это самая жестокая битва между Порядком и Хаосом, богами и смертными, какую я когда-либо видел. Я служил альбиносу, — только в ином обличье. Его зовут Элрик из Мелнибонэ.
— Ты уже говорил о нем, когда мы впервые повстречались с тобой.
— Он, как и ты, избранник судьбы; он предназначен для битвы за Космическое Равновесие, — голос Джери звучал печально. — Я хорошо помню его соратника Хмурника, хотя его друг Хмурник не помнит меня…
Корум пропустил мимо ушей последнее замечание Джери.
— Но что все это означает?
— Не знаю. Смотри — там новая картина.
На равнине раскинулся город. Коруму показалось, что он уже где-то видел его, однако в следующее мгновение он понял, что ошибся, ибо город не был похож ни на один из городов Бро-ан-Вадхаг или Ливм-ан-Эш. Выстроенный из белого мрамора и черного гранита, город производил торжественное впечатление. Город был в осаде. Пушки с серебряными жерлами смотрели с его стен на окружившие город полчища. Вражеская армия стояла лагерем под городскими стенами.
Захватчики были в тяжелых доспехах, защитники — в более легких латах, и чертами лица более прочих походили на вадхагов, — так же как и тот, кого Джери назвал Элриком. «Похоже, вадхаги распространились во многих сферах», — мелькнуло в голове у Корума.
Рыцарь в громоздких доспехах мчался верхом на коне к черно-белым стенам города. В руке у него был флаг, и было очевидно, что он — парламентарий. Рыцарь что-то крикнул защитникам на стенах, и ворота распахнулись перед ним. Лицо его было скрыто забралом.
Картина опять переменилась.
Теперь, как ни странно, один из осаждавших город был его защитником.
Сцены ужасающей бойни. Оружие, еще более могущественное, чем у обитателей Гвлас-кор-Гвриса, уничтожало толпы атакующих — и побоищем руководил их бывший соратник…
Картина исчезла. И вновь все объял чистый, золотой свет.
— Эрекозе, — пробормотал Джери, — Мне кажется, в этих картинах есть смысл. Равновесие подает нам некий знак. Но суть их столь туманна, что мой рассудок отказывается понимать.
— Объясни мне, Джери, — попросил Корум, глядя из тьмы на золотую сцену.
— У меня не хватает слов выразить это. Я же сказал тебе однажды, что я лишь Спутник Героев, — а всегда, во все времена есть только один Герой и один Спутник, и мы не всегда знаем друг друга и собственную судьбу. Детали могут меняться, но общая канва всегда одна и та же. Карма Эрекозе в том, что он помнит все свои предыдущие воплощения и будущие инкарнации. Ты, Корум, по крайней мере, избавлен от этого ужаса.
Корум содрогнулся.
— Молчи, больше ни слова, Джери.
— А возлюбленные Героев? Ты что-то сказал о друзьях… — спросила Ралина.
Но тут на золотой сцене возникла новая картина.