Не поэтому ли он с такой подозрительностью относится к этому мабдену Калатину? Может, он имеет какое-то отношение к графу? Нет ли у него чего-то в глазах, в поведении или, скажем, в манере вести себя? Хотя сравнивать глупо. Калатин был не очень покладистым, это правда, но вполне возможно, что намерения у него самые добрые. Кроме того, он спас жизнь Коруму. Так что не стоит судить волшебника по его внешности и манере разговора, пусть даже весьма циничной.
Они стали взбираться по извилистой тропе к вершине холма. Корум вдыхал весенние запахи распускающихся цветов и рододендронов, травы и набухающих почек. Мягкий мох покрывал древние камни скал, в кронах деревьев гнездились птицы, порхая среди молодой блестящей листвы. У Корума появилась еще одна причина испытывать благодарность к Калатину, потому что он смертельно устал от мертвой безжизненности пейзажей.
Когда они, наконец, добрались до дома, Калатин показал Коруму стойло для коня и настежь распахнул перед гостем дверь. Нижний этаж состоял, главным образом, из одной обширной комнаты, чьи большие застекленные окна выходили с одной стороны на море, а с другой — на белые пустынные пространства. Корум видел, что облака клубились только над ними, но не над морем, словно им было запрещено пересекать какой-то невидимый барьер.
Вообще Корум редко встречал стекло в мире мабденов. По всей видимости, Калатин получал неплохие доходы от изучения древних заклятий. В доме были высокие потолки, поддерживаемые каменными стропилами, а комната, которую Калатин отвел ему, была заполнена свитками, книгами, исписанными дощечками и какими-то механизмами — подлинное логово колдуна.
Тем не менее, во владениях или, точнее, увлечениях Калатина для Корума не было ничего зловещего. Этот человек называл себя волшебником, но Корум назвал бы его философом — одним из тех, кому нравится изучать и открывать секреты природы.
— Вот, — сказал ему Калатин. — Я спас почти все из библиотек Ливм-ан-Эш до того, как золотой век цивилизации был поглощен волнами. Многие издевались надо мной и говорили, что я забиваю себе голову ерундой, что все мои книги написаны такими же, как и я, сумасшедшими и что в них правды не больше, чем в моих собственных трудах. Они говорили, что история — всего лишь собрание легенд, что мемуары — сплошь фантазии и выдумки, что слова богов, демонов и им подобных — поэтические метафоры. Но я придерживался другой точки зрения, и выяснилось, что был прав, — холодно усмехнулся Калатин. — Их смерть доказала — я не ошибался, — улыбка изменилась. — Хотя я не очень рад, вспоминая, что те, кто мог бы извиниться передо мной, ныне или разорваны псами Кереноса, или заморожены фой миоре.
— Ты ведь не испытываешь жалости к ним, не так ли, волшебник? — спросил Корум. Сидя на стуле, он через окно смотрел на море.
— Жалости? Нет. Мне не свойственно испытывать жалость. Или вину. Или какие-то другие эмоции такого рода, которые так волнуют смертных.
— И ты не испытываешь чувства вины за то, что обрек двадцать семь своих сыновей и внуков на бесплодные поиски?
— Они были не совсем бесплодными. И теперь мне осталось найти лишь самую малость.
— Я хочу сказать, ты должен испытывать хоть какие-то сожаления из-за того, что все они погибли.
— Не знаю, все ли они мертвы. Некоторые просто не вернулись. Но большинство все же погибло. И мне в самом деле стыдно. Я бы предпочел, чтобы они жили. Но я больше интересуюсь отвлеченными размышлениями и чистым знанием, чем обычными проблемами, которые держат в цепях простых смертных.
Коруму не хотелось поддерживать этот разговор. Калатин расхаживал по большой комнате, жалуясь на мокрую одежду, но и не думая переодеваться. До того, как он снова заговорил с Корумом, его вещи уже высохли.
— Ты сказал, что отправишься на Ги-Бресейл.
— Да. Ты знаешь, где лежит остров?
— Если он вообще существует, то да. Все смертные, которые приближаются к острову, немедленно попадают, так сказать, под власть чар — они ничего не видят, кроме неприступных рифов и скал. Только перед сидом остров Ги-Бресейл открывается в своем подлинном виде. По крайней мере, я так читал. Никто из моих сыновей не вернулся с Ги-Бресейла.
— Они были там — и исчезли?
— Потеряв несколько хороших кораблей. Понимаешь, там правит Гованон: он и в грош не ставит ни смертных, ни фой миоре. Говорят, что он последний из сидов, — внезапно Калатин отпрянул и с подозрением посмотрел на Корума. — А ты не?..
— Я Корум. О чем тебе уже говорил. Нет, я не Гованон, но если он существует, то Гованон — тот, кого я и ищу.