— Это слишком далеко, — рассудительно сказал Корум. — Посмотри… пока мы говорим, жизнь в Амергине еле теплится.
— Это верно, — согласилась Медб.
Дыхание верховного короля было слабым и прерывистым, а бледность кожи сливалась с шерстью покрова. Лицо стало старым и морщинистым, хотя раньше оно было куда моложе — может, потому, что его никто не беспокоил в облике овцы.
— Курган Кремма, — сказал Джери-а-Конел. — Чем вам не средоточие силы?
— Да, — со слабой улыбкой поддержал его король Маннах. — Так и есть. У этого кургана мы просили тебя, принц Корум, прийти к нам на помощь.
— Может, там и дадут себя знать магические силы Дуба и Овна, — нахмурившись и теребя свою лохматую черную бороду, сказал Гофанон. — Джери-а-Конел, спроси у Амергина, устраивает ли его это место?
Но Джери отрицательно покачал головой.
— Мой кот сообщает, что великий друид слишком слаб. И разговор может стать для него таким потрясением, что он лишится последних жизненных сил.
— Ирония судьбы, которая мне не нравится, — сказал король Маннах. — Совершить столько подвигов — и потерпеть поражение на пороге победы.
И, словно соглашаясь с королем, лежащая на полу фигура издала слабое жалобное блеяние.
Содрогнувшись от переполняющих его чувств, король Маннах отвернулся.
— Верховный король! Наш верховный король!
Гофанон положил Маннаху на плечо огромную узловатую руку.
— Как бы там ни было, давайте отнесем его на курган Кремма, в место, обладающее силой. Кто знает, что там может произойти? Сегодня будет полнолуние, и свет луны упадет на омелы и дубы. Мне говорили, это самая лучшая ночь для заклятий и молитв, ибо полнолуние показывает, что Пятнадцать плоскостей соприкасаются теснее всего.
— Поэтому и считается, что полная луна обладает особыми свойствами? — спросила Медб, уже слышавшая о плоскостях Земли Корума. — Это не просто суеверие?
— Сама по себе луна не обладает никакими свойствами, — объяснил Гофанон. — В данном случае она всего лишь инструмент. Она приблизительно сообщает нам, как разные плоскости Земли соотносятся с другими.
— Странно, — произнес король Маннах, — как мы склонны отбрасывать эти знания лишь потому, что они искажены примитивными умами. Еще год назад я не верил ни в легенды о сидах, ни в легенды о Кремм Кройхе, ни в сказания нашего народа, ни во многие другие суеверия. В определенной мере я был прав, потому что есть такие представители рода человеческого, которые пытаются использовать легенды и суеверия лишь себе во благо. Они лелеют их не ради подлинного содержания, а лишь ради того, что могут извлечь из них. Бедные измученные люди, они не способны любить жизнь, а ищут в ней нечто, что будет для них лучше, чем сама жизнь, и в результате искажают открывающиеся им знания и считают, что их слабости — это и есть подлинные знания, по крайней мере, для всех прочих — таких, как мы. Но то знание, что ты принес нам, Корум, соответствует нашему пониманию жизни. Оно говорит о множественности миров, в которых процветает человечество. Ты снабдил нас сведениями, которые пролили свет на наше понимание мира, где растерянные и потерявшиеся люди говорят лишь о тайнах и темных предрассудках, стараясь возвыситься в своих собственных глазах и в глазах ближних.
— Я понимаю тебя, — сказал Корум, которому и самому довелось испытать нечто подобное тому, о чем говорил король Маннах. — Но если даже мышление примитивно, а знания искажены, они могут обладать огромной уродливой силой. Разве может власть света существовать без власти тьмы? Может ли благородство жить без алчности, а знание — без невежества?
— Это вечная загадка снов мабденов, — как бы про себя сказал Джери-а-Конел, — и, без сомнения, именно потому я и предпочел остаться во сне, который во всех Пятнадцати плоскостях ярче всего заявил о себе. — Теперь он говорил четко и коротко. — Но этот сон скоро исчезнет — если мы не найдем способа вернуть к жизни Амергина. Двинулись! Осторожно несите его на курган Кремма.
Но едва лишь они двинулись к кургану в дубовой роще, Корум осознал, что ему страшно не хочется сопровождать их.
Принц понял, что боится этого места, ибо именно там он увидел короля Маннаха и его народ, зов которых вырвал его из прошлого, из замка Эрорн, где он, тоскуя, вспоминал Ралину.
Корум посмеялся над собой. Он устал и голоден, а когда отдохнет, перекусит и проведет хоть толику времени в обществе своей любимой Медб, он больше не будет испытывать столь глупых чувств.
Тем не менее эти мысли не оставляли его до самого вечера, когда король Маннах, Медб Длинная Рука, Джери-а-Конел, карлик Гофанон, сид Илбрек на Роскошной Гриве, Корум и подданные короля Маннаха, подняв на руки еле живое тело верховного короля Амергина, двинулись к лесу, где на поляне высился курган, под которым, как гласила легенда, покоился Корум — или его предыдущее воплощение.
Слабые последние проблески солнца пробивались сквозь листву леса, бросая глубокие таинственные тени: в них, как казалось Коруму, скрывались не только рододендроны и ежевика, не только белки, лисы и птицы.
Дважды он покачал головой, кляня себя за то, что позволяет разным глупым мыслям лезть в голову.
И наконец процессия достигла кургана на поляне в дубовом лесу.
Они достигли того места, где жила сила.
Глава третья
Золотой дуб и серебряный овен
Стоило им войти в дубовую рощу, как Корум почувствовал холод, пронизавший его до костей, — он был даже более жгуч, чем мороз в Каэр Ллуде, и Корум понял, что это холод смерти.
Он начал вспоминать предсказания Айвин, пророчицы, которую встретил по пути в Ги-Бразил. Она велела ему бояться арфы — что ж, он в самом деле боялся ее. Она велела ему опасаться брата. Не его ли «брат» почивает под этим травянистым холмом в дубовой роще, под искусственным курганом, окруженным вековыми дубами, — в святом для всех мабденов месте? Был ли там другой Корум — может, настоящий герой Кремм, который встанет из земли и убьет его за самозванство?
Не этот ли холм он видел во сне, когда уснул на Ги-Бразиле? Его силуэт вырисовывался на фоне заходящего солнца, и на небо уже поднималась луна. Сотни лиц были обращены к ее диску, но это были лица мужчин и женщин несуеверных, не верящих в предрассудки. На каждом из них читались лишь любопытство и несказанное изумление. Все кольцом окружили холм, и в дубовой роще воцарилась полная тишина.
Мощные сильные руки Илбрека подняли обмякшее тело верховного короля. Он поднялся на холм и положил Амергина на самой вершине. Затем Илбрек поднял голову и посмотрел на луну.
Медленно спустившись с холма, Илбрек остановился рядом со своим старым другом Гофаноном.
Затем на холм поднялся король Маннах. Он шел медленно и неторопливо, держа в руках открытую шкатулку, в которой поблескивали золото и серебро. Золотой Дуб король Маннах поставил у головы Амергина, на него падали лучи заходящего солнца — и дуб вспыхнул сиянием, словно собрав в себе последние лучи светила. А изображение серебряного барашка король Маннах утвердил у ног Амергина, чтобы на него падал лунный свет, и серебряный Овен тут же вспыхнул белым холодным сиянием.
Корум подумал, что, если не обращать внимания на размеры, эти две фигурки вполне могли быть и настоящим деревом, и живым бараном — настолько безукоризненно они сделаны. Когда король Маннах спустился, собравшиеся теснее сомкнулись вокруг холма. Все взгляды были обращены на безжизненно распростертое тело верховного короля, на Дуб и Овна. Только один Корум подался назад. Холод оставил его, но принца все еще охватывала дрожь, он продолжал бороться со страхом, которым были полны его мысли.
Затем появился кузнец Гофанон, неся на широком плече двойной топор, выкованный им столетия назад. На его шлеме, перчатках и нагруднике из полированного металла отражались блики от золотого Дуба и серебряного Овна. Поднявшись до середины склона, Гофанон остановился, опустил топор лезвием в мох и сложил кисти на рукоятке.