«Не обещай, – добродушно и мягко сказал Цуйо и лизнул ее в лоб. – Ты не знаешь, когда горниды придут воровать твоих детей».
Он отстранился и пошел к костру. Улегся у огня, сложив голову на вытянутые лапы, и закрыл глаза.
«Если даже мурианы оказались сиротами, – подумала она, глядя вслед Цуйо, – так что уж о себе переживать? "Когда горниды придут", да? Хех…»
Она тяжело вздохнула и снова принялась разминаться и тянуться. Спустя час мышцы запротестовали, но Рин упрямо заставляла себя вставать на шпагат и садиться в немыслимые позы, чтобы растянуть сухожилия. Что-то внутри начинало будто бы зудеть, стоило ей подумать, что вот уж это упражнение точно последнее, и она заставляла себя сделать еще одно, и еще, и еще...
– Физический труд облагораживает тело, – прозвучал над ее ухом мягкий голос Тоомо, и его большие, теплые лапы легли ей на плечи, – но не стоит забывать о благородстве духа, Наследница.
Рин уже не растягивалась, она просто сидела на оленьей шкуре, уткнувшись лицом в колени, крепко схватившись за пальцы ног, и почти что спала.
– Мм? Что? – очнулась она и взглянула на Тоомо. Оборотень положил ей лапу на голову, улыбнулся и нежно погладил. Его добрые фиалковые глаза будто бы осветились изнутри, когда она неловко улыбнулась.
– Меланхолия захватила тебя в свой черный плен и держит крепко, как я погляжу. Не стоит поддаваться ей, Наследница, причины для того нет.
Несколько вздохов Рин молчала, придумывая ответ, а потом ее словно прорвало:
– Я скучаю! У меня отняли все, что я любила. Отняли, Тоомо, и не вернут назад! Я пытаюсь дотянуться, кручусь и гонюсь что твой пес за хвостом, но сколько бы ни билась, я ничего не достигну! Я устала! Я иссякла!
Рин ни за что не смогла бы объяснить, что побудило ее вдруг сказать это. С ужасом она поняла, что горячие слезы текут по ледяным от мороза щекам, сморгнула, и Тоомо перед ней стал просто белым пятном. Остановиться у нее не получалось, язык отказался слушаться разум, который визжал заткнуться.
– Я иссякла! – всхлипнула она. – Мы ползем как улитки, а в этот момент Анхельм где-то там… Он в беде! Я чувствую, что-то плохое происходит, чувствую, но не могу объяснить и помочь тоже не могу… Сердце болит, Тоомо! От бессилия хоть волком вой! А хуже всего, что счастливого конца не будет. Я иду на смерть, как овца послушная. И Смерть там ходит олицетворенная, и нет оружия, чтоб победить ее…
Больше Рин говорить не смогла, горло сковало – мозг возобладал над языком. Под тяжелой лапой Тоомо она вдруг ощутила себя до того маленькой, что страх объял все существо. Да как она могла вообразить, что способна с чем-то справиться? Она – ничтожество перед лицом всесильных духов. Смертная, которой определили непосильную ношу. Слезы продолжали бежать по щекам горячими ручейками, а ее телу, до того разгоряченному, стало холодно, мурашки прокатились по спине, по ногам. Она закрыла глаза, до боли зажмурилась и в бессилии мотнула головой, пытаясь унять всхипы. Не получалось… Нервы отказали. Рин услышала позади чьи-то шаги. «Мама идет», – подумала она, быстро протянула руки и обхватила могучую шею Тоомо.
«Унесите! – мысленно обратилась она. – Не могу я с ней сейчас говорить! Не должна она видеть меня такой!»
Великий оборотень поднял ее легко, словно перышко, прижал к плечу, и Рин зарылась носом в его мягкую, шелковистую шерсть. Он держал ее бережно, как держат новорожденного ребеночка, и тепло его тела неведомым образом прогнало холод душевный. Она ощутила его приятие и безусловную, нежную любовь родителя к ребенку, наставника к ученику, священника к божеству. Это немного утешило. Рин уже не представлялось, будто она – червь земной перед лицом непостижимого небесного создания. От Тоомо никогда не исходило чувство родства, какое исходило от Фриса, в нем всегда была некая отстраненность, которая присуща, может быть, сторонним наблюдателям. Поддержка и дружелюбие – все, что излучал Великий дух всего живого, тринадцатый хранитель. Тоомо не просил награды за свою помощь, Рин ясно понимала, что его наградой станет знание, которое откроет ему Альтамея, живущая в ней. С Альтамеей он и будет вести расчет, и Рин не имела ничего против этого.
Когда пропали вдали привычные звуки лагеря: треск костра, лошадиный храп и тихие разговоры, Тоомо остановился. Рин все еще продолжала всхлипывать.
– Пачкаешь мне шерсть соплями, а? – поддел он ее, легонько проводя когтями по голове. Рин, из носа которой действительно текло, прыснула. Смех получился несколько истеричным, но Тоомо был явно доволен, что ему удалось хотя бы на долю сменить ее настроение.
– Ну вот, это уже куда лучше, чем рыдания. – Он усадил ее на толстую ветку дерева. Рин покачнулась и схватилась за ствол. Огляделась: вокруг чернели широченные вековые дубы, лагерь совсем скрылся из виду.