Обеденная зала представляла собой просторное помещение с высокими сводчатыми потолками. Одно из трех больших окон было разбито, зимний ветер выстудил камень. В дальнем конце залы находился огромный камин, и герцог очень надеялся, что его можно растопить.
– Найдите, чем заделать окно. Это сдвигаем к стенам, – он указал на огромные дубовые столы, за которыми, возможно, когда-то проходили празднества. Даже на вид они были неподъемными, и герцог очень скоро убедился, что сдвинуть их возможно только впятером.
«Да, Рин, наверное, могла бы пинком их раскидать…» – почему-то подумал он, пыхтя от натуги. Когда удалось передвинуть мебель, его помощники стали думать, как заделать окно. Кто-то предложил снять столешницу с одного стола и пустить в расход. Анхельм, не желая тратить время на обсуждения, взялся за розжиг камина. Одно за другим он забрасывал внутрь поленья, из-за сильного волнения даже не чувствуя их веса и не видя, какими взглядами сопровождают каждое его движение мальчишки-повара, девушка и журналист.
В очаге мог бы свободно поместиться конь ростом с Жара. Изразцов не было, лишь тесаный камень уложили полукругом, окаймив очаг. А над краеугольным камнем располагался барельеф герба империи – мощное древо, в кроне которого помещался щит, а на щите – змей, кусающий себя за хвост и обвившийся вокруг двуручного меча. Когда языки огня заплясали, крона древа стала золотой, осветились бликами от пламени щит и меч, змей будто зашевелился, выпуклые белые глаза его вспыхнули, и Анхельм вздрогнул.
Змей, кусающий себя за хвост, – символ непрерывности, вечного перерождения. Чем больше Анхельм вглядывался в него, тем больше казалось, что змей ухмыляется кривой пастью. Он словно бы говорил: «Вы, обреченные жить коротко, обреченные на повторение всех ошибок, подобно мне, будете вечно кусать себя за хвост и никогда не сможете вырваться из того миропорядка, что сами создали». Герцог слышал, как шипит огонь, но казалось, что это змей шипит жуткие слова-проклятие.
Жар объял Анхельма, он отшатнулся. Любой, кто видел бы сейчас лицо герцога, испугался бы: мрачные тени поползли по нему, искажая черты до неузнаваемости; рыжие блики играли в синих, как топазы, глазах, будто вода и огонь схватились в вечной битве. И в мыслях герцога шла такая же борьба: две противоположные сущности стремились подавить одна другую. Кровь хищного диктатора требовала принимать решения единолично, не считаясь с мнением других, действовать силой, чтобы никто не смел усомниться в твердости характера и поставить под сомнение его способность держать власть. А воспитание, данное людьми честными, совестливыми, верными принципу «не навреди», требовало оставаться таким, каким Анхельму хотелось быть. И герцог не знал, что выбрать. Надеялся только, что жизнь не сделает выбор за него.
На его плечо легла рука, и Анхельм вздрогнул.
– Ваше высочество! – услышал он, как зовет его начальник канцелярии. – Вы слышите меня, ваше высочество?
– Не называйте меня так… – пробормотал Анхельм тихо и тряхнул головой, чтобы прогнать навязчивое видение шевелящегося змея с хвостом в зубах.
– Вы здоровы, ваше высочество?
Герцог кивнул.
– Да. Где остальные люди?
– Они будут здесь с минуты на минуту. Нашли интенданта. Он ранен, но ему уже оказали помощь и ведут сюда.
Анхельм нервно обвел взглядом зал и снова потряс головой. Наваждение не спешило уходить: змей все еще виделся ему в барельефах, ухмылялся и шипел, высовывая раздвоенный язык. Герцог закрыл глаза и потер их, надавливая до боли.
– Господин Хоффс, как только я устрою здесь людей, то пойду в типографию, чтобы… – начал он и замолк, вдруг осознав, что едва не отчитался перед начальником канцелярии. – Вы принесли бумаги с собой?
– Да-да, ваше высо…
– Не называйте меня так, – резко оборвал его Анхельм.
– Но вы же…
– Господин Хоффс, вы хотите жить? – Герцог очень серьезно посмотрел на начальника канцелярии, который вдруг съежился и стал в два раза меньше. Стиль руководства Вейлора видно невооруженным взглядом…