Патрик молчал. Не сказав ни слова, он тяжело повернулся и побрел прочь из зала, держась за больную ногу. Уже на выходе он тихо отчеканил:
– Не надо меня запугивать. Раз сказал, что не буду помогать северному герцогу, то так и будет. Я помогу моим товарищам. И только им.
Он шагнул за дверь и исчез во мраке; слышно было только шарканье и надрывное дыхание.
Анхельм повернулся к Кастедару.
– Два-три часа? Серьезно? – спросил он.
– Вы замечали за мной склонность к шуткам, ваше высочество?
Герцог упрямо и с вызовом вскинул подбородок.
– Во-первых, не называйте меня так. Во-вторых, у меня и так людей раз-два и обчелся! Я не могу потерять Патрика, он единственный компетентный человек!
– Им займусь я. А вы займитесь, наконец, делом, а не болтовней! С начала революции прошли сутки. Сколько еще бесценного времени вы хотите разбазарить, прежде чем перейдете к решительным действиям?
– Позвольте! – вмешался Хоффс, снова вставая между Анхельмом и Кастедаром. – Какое право вы имеете так разговаривать с его светлостью?! Кто вы?
Герцог удивился, с какой силой и внутренним спокойствием встречал начальник канцелярии взгляд демона, Смерти во плоти. Хоффс смотрел на Кастедара, как на равного, глаза в глаза. Может быть, незнание подлинной личности собеседника помогало ему, но оно же могло стать опасным.
– Я тот, кто расставляет точки в рукописи жизни, – туманно ответил демон и жутко улыбнулся.
– Господин Хоффс, – поспешил вмешаться Анхельм, пока ситуация не приняла опасный оборот, – я, кажется, сказал вам, что знаю этого человека.
При этом слове Кастедар взглянул на него с некоторым мрачным весельем, но ничего не сказал.
– Вместо разговоров займемся делом, – потребовал Анхельм. – Господин Хоффс, проводите господина Эфиниаса к Патрику и уговорите его лечиться. И сами обратитесь за помощью. По пути загляните в наше укрытие и как можно скорее пришлите Артура с бумагами для типографии и еще четырех человек на его выбор, мы отправимся в редакцию “Времени Соринтии”. Затем вместе с Патриком займитесь устройством людей. Ступайте!
– Слушаюсь, ваша светлость, – поклонился Хоффс, взглянул на Кастедара и холодно добавил: – Прошу следовать за мной, господин Эфиниас.
Когда закрылись тяжелые двери за Кастедаром и Хоффсом, когда шаги их стихли, Анхельм побрел к трону. Он не сел, а почти свалился на жесткое сиденье, стал тереть лицо ладонями, трепать волосы. Сон одолевал герцога, его лихорадило, все тело ломило. Кроме того, он уже чувствовал приближение кашля: глубоко в груди снова начинало болеть, в горле встал ком и все время не хватало воздуха. Это значило, что инфекция забралась глубоко, и на этот раз он сляжет надолго, если не примет лекарство и не проведет пару дней в сухом и теплом помещении. Но… Здесь, в замке, ему не согреться. Тепло одеться почти невозможно: опасные в разгар зимы сквозняки несут влажный воздух, а он делает любую одежду холодной и сырой. Возникла мысль дойти до покоев императора и поискать что-то потеплее, чем это жалкое пальто, но Анхельм быстро отбросил эту идею. Покои хозяина замка надежно охраняются императорской гвардией, да и дойти до них по руинам будет нелегко. Он поднял взгляд и наконец толком осмотрел тронный зал.
Здесь было мало света: из множества факелов на стенах горели только три, свечи на массивной люстре давно оплавились и потухли, растопленный вчера камин сегодня уже не теплился. Анхельм заставил себя подняться, подошел к очагу и увидел, что в дровнице осталось еще четыре небольших полена. Конечно, этого было мало, чтобы протопить такой огромный и сырой зал, но герцог решил, что лучше это, чем замерзнуть и схватить воспаление легких.
– Привыкай, герцог, – сказал он сам себе, вороша кочергой золу в поисках головешек, способных еще хоть немного тлеть, – вспоминай, как жил в дни студенчества.
Он очистил очаг, сложил новые дрова и стал искать огниво, но каминная полка была удручающе пуста. Тогда он подошел к одному из горящих факелов, осторожно снял со стены и бережно подпалил длинную лучину.