— Клавдий, — попросил я. — Отбери деньги у Жака и отдай их Мадлен.
Велетень кивнул и схватил Жака за шкирку.
— Что же это вы… сударррррь… вы мой, — прохрипел подлый французишка.
Дэв щелкнул кнутом, и лошади тронулись в путь.
Мадлен некоторое время бежала за повозкой. Затем она опустилась на землю и, закрыв лицо руками, заплакала. К ней подошли Абигейл и мосье Дюпар. Корриган потряс сжатыми кулаками. На улицу выбежал Мазунчик Овчар и ткнул в небо пистолетами. Я ожидал, что прогремят выстрелы, но то ли случились осечки, то ли трактирщик не решился палить. Так они стояли и потрясали: Мазунчик Овчар оружием, а мосье Дюпар кулаками. Я помахал в ответ. Дорога свернула, и друзья скрылись из виду.
Путь пролегал через деревушку. Беспородные псины, рискуя пропасть под колесами, бежали за нами и омерзительно лаяли. Грязные мальчишки кидали в меня комьями глины. Кудахтали встревоженные куры.
Когда Вердна осталась позади, воздух наполнился пением цикад. А мне зачем-то вспомнилась Настасья Петровна.
Глава 45
Итак, я оказался в руках траумляндского правосудия, а оно находилось в состоянии крайней неопределенности. А все потому, что некоторые августейшие особы даже с третьей попытки не смогли нормально Польшу поделить.
Марьинский полк, возглавляемый князем Дуровым, с воодушевлением подавляя мятежных шляхтичей, переправился через Неман и оккупировал Траумляндию. Маркграф бежал через Траумзее. А русские гусары остановились. Естественной преградой послужили горный хребет Раухенберг и река Зюденфлюс, воды которой кипели, подогреваемые вечно курящимися вулканами и клокочущими гейзерами. Это природное явление обеспечивало вечное лето здесь, на северо-западе Европы. Кипящие воды, попадая в море, создавали горячие потоки, которые омывали берега матушки-России, отчего и русский путешественник даже в лютый январь на полпути в Кронштадт вынужден был расстаться с тулупом.
В 1795 году Россия, Австрия и Пруссия поделили Речь Посполитую, обрисовав новые границы своих владений на карте, на которой Траумлэнд вообще обозначен не был. Счастливые монархи праздновали виктории, а князь Дуров недоумевал: как же это так получилось, что имя его позабыли и подвиг не обессмертили? Он напомнил о себе императрице, но государыня велела ему сидеть тихо и не высовываться. С одной стороны, она не желала возобновлять с прусским и австрийским императорами территориальных споров, но, с другой стороны, приказала князю Дурову оставаться вместе со своими гусарами на постое в Траумлэнде, заодно объявив государственной тайной и существование этого маркграфства, и присутствие в нем российской армии. Пограничный режим вдоль Немана ужесточили таким образом, что сношение между населением, проживавшим по разные стороны границы, сделалось решительно невозможным.
Таким образом, и полк князя Дурова оказался практически отрезанным от России, и это обстоятельство послужило первым фактором того, что в Траумлэнде не насадили российских порядков. Вторым фактором являлось присутствие в маркграфстве многочисленной диаспоры дэвов. Этот народец лет за сто до наших событий переселился сюда с Востока, спасаясь от гнева Ангро-Майнью. В северо-западной части Европы Траумлэнд оказался единственным местом, пригодным для проживания теплолюбивых дэвов. Они получили убежище, а взамен предложили свои услуги в качестве блюстителей порядка. И надо отметить, с этими обязанностями дэвы прекрасно справлялись. Обычно появления гиганта с каучуковой дубинкой было достаточно, чтобы прекратилась любая заварушка, а дебоширы разбежались в разные стороны. Дэвы не вмешивались в политику, но их присутствие свело на убыль все порывы российских вояк установить здесь свои порядки. В результате за два года, что князь Дуров сидел в Шлосс-Адлере, Траумлэнд превратился в конфедерацию из шести провинций, в каждой из которых управлял бургомистр, избранный из числа уважаемых граждан.
Айтиджа-Кэбир доставил меня в Траумштадт и передал, что называется, с рук на руки господину Крюшкевису, директору подземной тюрьмы Шлосс-Адлера. Сами дэвы следили за общественным порядком, участвовали в розыске и поимке преступников, но гнушались работой надзирателей и конвоиров. Меня поместили в Шлосс-Адлер в подземную темницу, где я и томился, ожидая решения моей участи. Раз в день мне разрешались свидания, и нашлась масса желающих меня навестить. Первым был Мирович. Его визит был краток. Василий Яковлевич выразил удовлетворение моим нынешним положением и высказал надежду, что в скором времени меня доставят в Санкт-Петербург, где и повесят. После его посещения меня охватила жестокая хандра, и я, наверное, удавился бы, если б имел для этого хоть какое-то средство. Ко мне приходила Мадлен, в течение всего отведенного для свидания времени она плакала, чем только усугубила мою депрессию. На следующий день пришла Мэри-Энн. Парой слов она выразила сочувствие, а затем перешла целиком к своим личным проблемам, заключавшимся в потребности отшить каналью Лепо от Мадлен. На четвертый день пришел тот, кого я уж совсем не ожидал увидеть. Алексей Иванович Швабрин вел себя крайне сдержанно, манерой своего поведения заставил меня собрать остатки мужества, дабы перенести достойно все, что уготовила судьба. Я рассказал ему в мельчайших деталях обо всех моих злоключениях, он терпеливо выслушал меня и посоветовал держать язык за зубами и ни с кем не пускаться в откровения насчет мотивов моего преступления. Он ушел, а я пришел в состояние крайнего нервного возбуждения. Алексей Иванович вселил в меня надежду. Он что-то замыслил в отношении меня. Но, не сказав ничего конкретного, господин Швабрин оставил меня в неизвестности. И мне на собственном опыте пришлось убедиться, что, если окажешься в заточении, неопределенность станет самым жестоким мучителем. И когда бургомистр Траумштадта пан Марушевич решил передать меня в руки российского правосудия, я испытал облегчение. Самую страшную новость перенести легче, чем мучиться неизвестностью. Теперь будущее мое определилось с ужасающей ясностью: я понимал, что меня повесят. Оставалась слабая надежда, что меня помилует император и смертную казнь заменят каторжными работами. Но сибирские рудники страшили меня не меньше виселицы.
Я томился в застенке, ожидая отправки в Санкт-Петербург, и теперь память о Валери терзала мое сердце. Я все не мог поверить, что она, моя Лерчик, сыграла со мной злую шутку, использовав меня в своей игре. Больше всего мне хотелось узнать, вспоминает ли она обо мне, поинтересовалась ли хоть раз моей судьбой? Или, одурачив майестре, навсегда вычеркнула меня из своей жизни.
А еще я думал о Настасье Петровне и казнил себя за то, что бежал от нее. Господи, какая славная девушка! А теперь ее сосватает коллежский регистратор Коробочка! Да разве этот никчемный господин сумеет оценить сокровище, которое ему достанется?! Нет, конечно же нет! Я с грустью думал о том, что этот молодой человек с пустыми амбициями сделает жизнь Настасьи Петровны скучной и серой, лишенной какого бы то ни было полета.
Я готовился к отправке в Россию, как вдруг в моей судьбе произошел новый поворот. Из России со специальной миссией прибыл чиновник из юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел надворный советник… Развилихин. Уж не знаю, когда он успел сменить место службы, но, исходя из отношения российских властей к западным владениям, в юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел вампирам было самое место.
Развилихин привез письмо с высочайшей просьбой. Заключалась она в том, чтобы графа Дементьева Сергея Христофоровича в Россию не отправляли, а судили в Траумлэнде в соответствии с местными законами и адекватно содеянному. Надворный советник и меня навестил. Развилихин поинтересовался, не соизволю ли я распорядиться насчет оставленной в России собственности, может, пожелаю назначить доверенное лицо. Я отказался от его услуг.
На следующий день явился господин Швабрин. Он находился в приподнятом настроении.