— Прошу вас, господин Швабрин, — пан Марушевич поморщился так, словно у него заболели зубы. — Суд сам решит, как расценивать факты. Вы, фройляйн, можете занять место в зале.
— Ваша честь, — воскликнул прокурор, — я требую отказать господину Швабрину в праве защищать обвиняемого!
Выражение лица председательствующего изменилось так, словно к зубной боли добавилась еще и головная.
— На каком основании? — спросил он.
— На том основании, — ответил барон Набах, — что господин Швабрин превращает суд в балаган!
— Ну, господин прокурор, давайте не будем впадать в крайности, — произнес пан Марушевич.
Барон Набах поджал губы и смерил нас ненавидящим взглядом.
— Обвинение сдает позиции, — шепнул Алексей Иванович. — Но и нам расслабляться нельзя.
Барон Набах вызвал следующего свидетеля. Наступила очередь поручика Мировича. Василий Яковлевич явился в зал, посмотрел на меня, ухмыльнулся и положил руку на Библию. Он произнес клятву и обратил подобострастный взор на прокурора. Барон Набах начал задавать вопросы. Поначалу поручик Мирович не добавил ничего нового к тому, что было сказано до него, — хоть тем же графом Рюховичем. Вот только эмоциональная окраска его рассказа выражала уверенность в том, что меня необходимо казнить, и как можно скорее.
Но неожиданно в деле появился новый поворот. Барон Набах спросил Василия Яковлевича: не знает ли тот, что я мог искать в бумагах князя Дурова? Мирович скривил губы и несколько секунд помолчал. Затем Василий Яковлевич выдал следующее:
— Я не хотел говорить об этом, господа, поскольку дело касается государственной тайны Российской империи. Но, как видно, мы не сможем изобличить злодейский умысел графа Дементьева, не упомянув о некоторых бумагах. Действительно, граф Дементьев прибыл в Траумштадт для того, чтобы выкрасть письма покойной императрицы Екатерины. Из-за этих в высшей мере ценных документов он и совершил убийство. Мы подоспели слишком поздно и не смогли предотвратить гибель Афанасия Федоровича. А задержись мы еще на несколько минут, и граф Дементьев уничтожил бы бумаги императрицы.
На пана Марушевича смотреть было жалко. Он выглядел так, словно к нестерпимым мигрени и зубной боли добавился острый приступ диареи. Барон Набах торжествовал. Он хотел победить — даже ценою международного скандала.
— Ваша очередь, — сказал пан Марушевич господину Швабрину, когда прокурор закончил.
— Ваша честь, — ответил Алексей Иванович, — у нас нет вопросов к этому свидетелю. Но мы бы хотели вызвать еще одного свидетеля.
— Как его имя?
— Степан Иванович Кулебякин.
— Э-э-э, — только и вымолвил пан Марушевич.
— Зачем вам этот паяц? — удивился я.
— Есть одна мыслишка, — шепнул Алексей Иванович. — Бог даст, сработает.
Послали за Кулебякиным. Мне не терпелось увидеть его в зале суда. Хотелось понять, что задумал господин Швабрин. Тем временем процесс шел своим чередом. До прихода старика судья успел вызвать новых свидетелей. Выступал некусаный, назвавший свое имя, которое тут же вылетело из моей головы. Он рассказал о том, как они с Мировичем прибыли в Шлосс-Адлер и в сопровождении офицеров Прокудько, Свиньина и Тюленева поднялись в покои князя Дурова, где и обнаружили бездыханное тело Афанасия Федоровича. Его слова по очереди подтвердили все те же Прокудько, Свиньин и Тюленев. Рассказали они и о том, как в Шлосс-Адлер прибыл великий князь и сжег конверт, который Мирович отобрал у меня.
Когда завершался опрос Тюленева, появился старик Кулебякин. Его не успели увести далеко, да и побить тоже, к сожалению, не успели. Анкрояблз испуганно озирался и выглядел затравленным зверем.
— Господин Кулебякин, мы хотим задать вам несколько вопросов, — сообщил пан Марушевич. — Отвечайте честно, и тогда, пожалуй, мы отменим решение о розгах. Для начала положите руку на Библию и поклянитесь говорить правду и только правду.
Степан Иванович произнес клятву, с опаской поглядывая на пана Марушевича. Он не сомневался, что судья сдержит слово и отменит наказание. Но при этом анкрояблз Кулебякин подозревал, что вляпается в новую неприятность. С момента последней встречи со мной он кое-чему научился.
— Вы можете задавать свои вопросы, — кивнул председательствующий господину Швабрину.
— Уважаемый Степан Иванович, — произнес мой защитник, — не могли бы вы рассказать о том, что вы делали в Кронштадте в ту ночь, когда там останавливался Великий князь Александр Павлович, путешествовавший под именем графа Норда? Начните с того момента, когда вы подслушивали разговор цесаревича.
— Я подслушивал? — переспросил Кулебякин.
Его глаза бегали, как мыши. Он опасался, что, как бы он ни поступил, любой его поступок обернется против него же. И вновь я почувствовал жалость к Кулебякину. Но это было мимолетное чувство, которое сам анкрояблз и разрушил. Наши взгляды встретились. И в его глазах вспыхнул озорной огонек. А в следующее мгновение его очи закатились, он застонал, схватился за сердце, повалился на пол, пару раз ножкой дрыгнул и затих, немного пены припустив изо рта. Зал ахнул.
— Вот сволочь! — выкрикнул я.
Анкрояблз Кулебякин одурачил нас так же ловко, как проделал это на корабле. Не знаю, что замыслил господин Швабрин, но, по всей видимости, усилия его оказались тщетными. Мое положение лишь усугубилось, поскольку Кулебякин приобрел ореол мученика, а я оказался паршивцем, который довел несчастного незадачливого старичка до кондрашки.
Прокурор незамедлил воспользоваться ситуацией. Пока в зале охали, причитали и кричали «Лекаря! Лекаря!», барон Набах сошел с кафедры, подошел к судьям и говорил им что-то обстоятельное, судя по губам, в выражениях не стесняясь.
— Ну и что теперь, сударь? — спросил я господина Швабрина.
— Друг мой, все идет хорошо, — улыбнулся Алексей Иванович.
Я не знал, чему он радуется. Прокурор в чем-то убеждал судей, растерянный пан Марушевич кивал, какие-то женщины суетились возле Кулебякина, и все это не предвещало ничего хорошего.
Алексей Иванович вышел вперед.
— Ваша честь, — господин Швабрин сильным голосом перекрыл поднявшийся в зале шум, — ваша честь, я протестую против приватных консультаций судей с прокурором во время суда. И взываю к вашему авторитету! Наведите, пожалуйста, порядок!
Пан Марушевич выпрямился, но сказать ничего не успел.
— А этому господину понадобился лекарь! — продолжил Алексей Иванович. — Здесь как раз присутствует подходящий специалист! — Он повернулся к залу и позвал: — Федор! Федор, прошу тебя!
Федор поднялся со своего места и прошел вперед.
— Разойдитесь, господа, разойдитесь! — прокричал он.
Изъяснялся он по-русски, и местные жители его не поняли. Но при его приближении те, кто хлопотали возле Кулебякина, отошли в сторону. Федор имел вид человека, только что вернувшегося с каторги и ищущего случая на каторгу вернуться. От него хотелось держаться подальше. Федор наклонился к Кулебякину и большим пальцем надавил старику в плечо, в ямочку под ключицу.
— Ай! — вскрикнул Кулебякин и отмахнулся от ручищ Федора.
— Ну вот, видите! — воскликнул Алексей Иванович. — Вот он и выздоровел! Его болезнь называется симуляцией и при известном подходе легко лечится. Спасибо, Федор!
Подручный господина Швабрина поклонился и вернулся к Хьюго и Гарри. Возмущенные голоса слились в единый гул. Я рассмеялся. Теперь Кулебякин выглядел посмешищем.
— Ну, мы еще повоюем, — шепнул Алексей Иванович.
Пан Марушевич пришел в негодование, топал ногами и кричал на Кулебякина. Из-за воцарившегося шума я не разобрал слов судьи, но понял, что анкрояблзу розог не избежать. Я оглянулся и увидел даму с черной вуалью как раз в тот момент, когда она поправляла головной убор. На мгновение оказалось открытым ее лицо. Это была незнакомая женщина. Я посмотрел на незнакомку в белом, сердце колотилось в груди: я боялся, что она откинет капюшон и окажется еще кем-нибудь, но не Валери де Шоней.