Но самое страшное другое! Что если Его и вовсе не существует?! Может быть, правы атеисты, и Главный Повар — не более чем досужий вымысел трусливых человеков. Что — если впереди нет вообще ничего?! Ничего!
Катрина, моя Катрина смотрела на меня и улыбалась. «Все будет хорошо!» — кричали ее глаза. Она чуть заметно кивнула мне, едва уловимым движением повела бровями и накрыла голову капюшоном.
О, господи! Уж не знаю, существует на самом деле Главный Повар или нет. Но если он все-таки существует, то в те минуты явно отлынивал от работы. Хоть бы знак мне подал какой-нибудь, хоть на йоту укрепил бы мою веру! Так нет же! Бросил одного перед лицом смерти. Поди угадай, что там ждет меня — адовы муки или все-таки Он хоть малюсенькую корочку подобрал за мной и припас на черный день? А я-то всю жизнь рассчитывал на него, просил: смотри, мол, дружище, чтоб там нормально все было!
А тут вот она, Катрина, ладно скроенная фея с обворожительной улыбкой. Благодаря ей я составлю компанию Отто и Эвелине, глядишь, раз в десять лет будут на прогулку выпускать, все ж лучше, чем совсем ничего! Надо только попросить, чтоб присматривали за мною получше! А то ж найдется какой-нибудь разгильдяй — оторвет руку или еще какую пакость над бренным телом учинит.
Пан Марушевич постучал по столу. Задумавшись о вечном, я не заметил, что председательствующий обращается ко мне.
— Маркиз де Ментье, попрошу вас собраться, — попросил он. — Вы должны ответить на вопрос: согласны ли вы с тем, что ваше тело выкупит майестра Катрина? Прежде чем вы ответите, я обязан поставить вас в известность, что майестра Катрина, равно как и ее сестры майестре Залина и Марина, суть нелюди и вампиры.
— Ага, — буркнул я и кивнул.
— Простите? — брови пана Марушевича изогнулись. — Будьте любезны, повторите ваш ответ ясно и громко.
Во рту у меня пересохло, язык ворочался через силу.
— Да, — выдавил я. — Согласен. Я согласен.
На этот раз пан Марушевич не только брови изогнул, а еще и глаза выпучил, чем невероятно разозлил меня. «Вынужден предупредить, что чаша весов может склониться в пользу смертной казни обвиняемого, — мысленно передразнил я его. — Старый хрыч, корчит тут харю! Ведь приговорит к повешению и спокойно домой отправится внучат нянчить».
— Маркиз, прежде чем принять окончательное решение, скажите, известны ли вам истинные обличья майестре?
Этот вопрос развеселил меня. Я вспомнил роскошные черные волосы, рассыпавшиеся по белым, как мрамор, плечам Марины, золотую змею — браслет на левом предплечье, золотые колечки со скелетиками, украшавшие соски Катрины. Уж кто-кто, а я-то знаю их истинные обличья. Осталась, правда, старшая сестра. Но чем она могла меня удивить?! Черепашьим панцирем между ног?
— Да, ваша честь, мне известны истинные обличья майестре.
— И вы соглашаетесь с тем, чтобы ваше тело в случае смертной казни передали майестре?
— Да, согласен, — ответил я с вызовом.
Меня возмутило то, что судья в третий раз заставил меня испытать унижение. Я не смел обернуться, не смел смотреть в глаза никому. С ненавистью глядел я на Мартина фон Бремборта. «Для тебя я просто Мартин! Мы же пили на брудершафт!» — так он говорил, а теперь со спокойной совестью проголосует за смертную казнь!
— Маркиз, позвольте вопрос. Вы можете не отвечать, если не хотите, — промолвил пан Марушевич.
Я кивнул.
— Почему вы соглашаетесь? Вы же практически отрекаетесь от Господа нашего?!
Хотел бы посмотреть, когда тебя на кол посадят, какому богу ты будешь молиться! Так хотелось ответить мне, но я сдержался.
— У меня особые отношения с майестре, — ответил я. — Мы уважаем друг друга, и я уверен, что они не сделают мне дурного.
— Что ж, воля ваша, — произнес пан Марушевич и посмотрел вглубь зала поверх голов. — Майестра Катрина, согласно закону вы должны внести залог секретарю суда и расписаться. Прошу вас. А также я должен напомнить, что на время совершения официальных актов вы обязаны принять свое истинное обличье.
— Благодарю вас, ваша честь, — ответила Катрина.
Послышались шаги. Фигура в белых одеяниях подошла к столику, за которым сидели писари. Она положила на стол тяжелый кошелек. Секретарь подвинул бумаги к краю стола и протянул фее перо. Сердце мое замерло. Я смотрел на майестру Катрину как на спасительницу. Она дарила мне возможность прожить долгую, многовековую жизнь после смерти.
В то же время я стыдился своей трусости и не знал: как смогу теперь взглянуть кому-либо в глаза?! Я страшился того, что пан Марушевич объявит смертельный приговор, но посчитал бы за счастье умереть немедленно! Ну где же ты, Главный Повар?! Треснул бы меня поварешкой по лбу — и дело с концом!
— Сильный ход, — донесся до меня шепот.
— А? — вздрогнул я.
— Сильный ход! — повторил господин Швабрин. — Это вы здорово сообразили!
— Что сообразил? — спросил я.
— Как — что? — прошептал Алексей Иванович. — Теперь уж точно смертная казнь не про вас. Ну какой нормальный судья приговорит обвиняемого к смертной казни, зная, что тот воскреснет в виде нелюдя?! Да и зомби, перед которым сам российский император в долгу, думается мне, в Траумштадте никому не нужен!
— Ну да, оно конечно, — прошептал я, польщенный тем, что в моих словах господин Швабрин увидел не слабость духа, а изощренность в казуистике.
Майестра Катрина откинула капюшон и на мгновение повернулась в мою сторону. Бесцветные жидкие волосы топорщились во все стороны. Лицо казалось заросшим застаревшей плесенью. С правой стороны отсутствовала часть щеки. Между лохмотьями мяса виднелись черные редкие зубы и два здоровых белых клыка. Десны кровоточили. Несмотря на разделявшее нас расстояние, я почувствовал вонь изо рта. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выдать смятения, и убедить себя, что это все-таки лучше, чем надежда на милость от Главного Повара, про которого доподлинно никто не знает, все ли дежурит он на кухне или его там и в помине не было.
Майестра Катрина отвернулась, взяла перо и оставила на бумаге размашистую подпись. Секретарь пересчитал деньги и кивнул пану Марушевичу.
— Благодарю вас и прошу занять ваше место в зале, — произнес председательствующий.
Катрина накинула капюшон и удалилась. Я вздохнул с облегчением. Припомнил ее белые, круглые ягодицы и подумал, что при случае надо будет поблагодарить и ее, и Марину за то, что даже в минуты экстаза они сдерживали себя и не являли подлинных обличий.
Пан Марушевич поднялся из-за стола, барон фон Бремборт и герцог Эйзениц последовали его примеру.
— Суд удаляется на совещание! — объявил председательствующий.
Они повернулись и вышли через боковую дверь.
Время вновь замедлило свой ход, превратившись в самую страшную пытку. Мое сердце готово было разорваться на части. Я с трудом стоял на ногах. Кажется, господин Швабрин каким-то образом успокаивал меня. Не помню, что он говорил, и не берусь сказать, принесли ли его слова пользу мне.
Наконец, и это испытание завершилось. Отворилась дверь. Судьи вернулись на свои места.
— Дамы и господа, попрошу тишины, — объявил пан Марушевич. — Прошу всех встать — суд намерен объявить приговор.
Поднялся страшный шум. Зашуршали десятки платьев и в два раза больше ног одновременно зашаркали. Я почувствовал сильное головокружение. Пан Марушевич дождался тишины и продолжил:
— Суд маркграфства Траумлэнд, руководствуясь принципами законности, справедливости и гуманизма…
Я почувствовал тошноту: почему смертную казнь нужно оправдывать законностью, справедливостью и гуманизмом? Тот, кто произносит такие слова, попробовал бы сыскать высоконравственного палача с моралью, соответствующей этим принципам.
Между тем пан Марушевич продолжал свою речь: