– Вы не имеете права, – прохрипел Алсуфьев. – Я буду жаловаться… Это мое имущество, оно досталось мне по наследству.
– Имущество, – кивнул полковник. – По наследству… Ну, если все законно, то, конечно, камни мы вам вернем.
Воронцов изумленно покосился на начальство. То есть как это – вернем? На каком основании? Как известно, все, что найдено в недрах СССР, принадлежит государству. Максимум, на что может рассчитывать Алсуфьев – это процент от клада. Да и это ему не светит, потому что он пытался украсть камни, а не честно сдал их государству. О чем говорит полковник? Но Дерябкин на лейтенанта даже не глянул.
– Итак, вы утверждаете, что эти драгоценные камни по закону являются вашим имуществом? – голос у полковника звучал холодно и отстраненно.
– Да, утверждаю, – после небольшой паузы отвечал Алсуфьев.
– Прекрасно. А нет ли тут, случайно, людей, которые могут оспорить ваши права на это имущество?
Алсуфьев как-то странно сглотнул, потом приблизил лицо к лицу полковника вплотную и стал судорожно в него вглядываться.
– Что смотришь – не узнал? – криво улыбнулся Дерябкин и повернувшись к Воронцову, отдал ему фонарик. – Лейтенант, посвети-ка мне в лицо. Пусть наш гость полюбуется, что делает с людьми жизнь.
Воронцов направил фонарик на лицо полковника. Тот смотрел на Алсуфьева прямо, не щурясь от света. Так же, не щурясь, глядел на него и Алсуфьев. И тут, наконец, Воронцов вспомнил, где он мог видеть синие до черноты глаза американца.
– Не может быть… – чуть слышно пробормотал Алсуфьев. – Митя, ты?
Секунду Дерябкин молчал, потом улыбнулся горькой улыбкой.
– Здравствуй, Сеня. Здравствуй, брат…
Спустя десять минут они втроем сидели на уличной скамейке под фонарем. Точнее сказать, сидел один Алсуфьев. Лейтенант стоял за спиной у эмигранта, а полковник Дерябкин ходил вдоль скамьи туда и сюда, словно тигр в клетке.
Воронцов не понимал, почему они сидят на улице, почему не едут в гостиницу. Но Дерябкин буркнул, что так безопаснее.
– Два чувства дивно близки нам, в них обретает сердце пищу: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам, – наконец проговорил полковник, остановившись и глядя на Алсуфьева в упор. – Негостеприимно тебя встретили отеческие гробы, не так ли, Сеня?
Алсуфьев подавленно молчал. Молчал и полковник, не говоря уже про старлея.
– Ну, товарищ старший лейтенант, вы, наверное, уже догадались, что тут не все чисто, – сказал наконец полковник, хмуро покосившись на Воронцова. Тот только сглотнул. – Позвольте, однако, официально представить вам моего родного брата Арсения Федоровича Алсуфьева.
Воронцов безмолвствовал: да и что тут можно было сказать?
– Наручники-то сними, – неожиданно попросил новоявленный родственник.
– Ничего, так посидишь, – сурово отвечал полковник.
– Да не сбегу я…
– Еще как сбежишь, я тебя знаю. Тридцать лет назад уже сбежал – и так, что все ОГПУ тебя искало, да не нашло. А я ведь тебя ждал, думал, вернешься за мной, спасешь младшего братика. Верил, что не сегодня-завтра явишься.
Арсений поднял голову: откуда Митя знал, что он сбежал? А его, оказывается, после побега отыскал Загорский и все ему рассказал. Как он проник в Соловецкий лагерь, как там жил, как нашел брата и как организовал им обоим побег. Расстались они в Финляндии, и Арсений клятвенно обещал Загорскому, что вернется за братом. Но так и не вернулся.
– Да не мог я вернуться, понимаешь, не мог! – в голосе старшего брата слышалась мука. – Я же беглый из лагеря, возвращение было смерти подобно. Сам же говоришь, что меня все ОГПУ разыскивало!
Дмитрий Федорович на это холодно отвечал, что Загорский-то вернулся. Алсуфьев покачал головой: Загорский под чужой личиной в лагерь попал и с чужой фамилией. Искали его, конечно, тоже, но искали не Нестора Васильевича Загорского, бывшего дипломата и сыщика, а уголовника, фармазона Василия Ивановича Громова. Разница чудовищная, неужели он не чувствует!
– Я-то чувствую, – кивнул полковник. – А вот ты точно не чувствуешь. Ну, откуда тебе знать, что такое жить на улице ребенку в первые советские годы?
– Какая улица, Загорский же тебя в интернат определил! – вскинулся Алсуфьев.
– Интернат через год распустили, я снова на улице оказался. Впрочем, это дело прошлое. Не то плохо, что ты не появился, плохо, что я надеялся. А потом начались тридцатые годы и стало окончательно ясно, что надеяться не на что. Я понял, что единственный способ выжить в стране большевиков и чекистов – самому стать чекистом и большевиком. И вот перед тобой – полковник Комитета государственной безопасности Дмитрий Федорович Дерябкин.