– Это стоило мне двух рубинов, которые я отдал директору кладбища…
Полковник спрятал мешочек с камнями в карман и снова посмотрел на Арсения. Все это замечательно, конечно, но почему тот ничего не сказал младшему брату? Алсуфьев удивился: как – почему? Это же очевидно. Митя был ребенком и мог кому-нибудь проболтаться об отцовском наследстве.
Дмитрий Федорович нахмурился, что-то вспоминая.
– Ты прав, – буркнул он, – я почти проболтался.
Арсений улыбнулся:
– Вот видишь. А кому?
– Загорскому. Хотел, чтобы он забрал меня с улицы. Улица – это не место для ребенка… Там очень страшно. Страшнее, чем в твоем лагере. В лагере какой-никакой закон, а на улице только право сильного.
Он помолчал, потом продолжил.
– Я пообещал Загорскому сказать, где брильянты, если он возьмет меня к себе.
– А он? – глаза Алсуфьева сверкнули.
– Он сказал, что брильянты еще пригодятся нам с тобой.
Арсений кивнул. Митьке очень повезло, что он встретил Загорского. Любой другой просто забрал бы камни и убил мальчишку. В лучшем случае – сбежал, оставив на произвол судьбы.
Дмитрий Федорович вздохнул. Когда он встретил Загорского, ему показалось, что он увидел отца.
– Неудивительно, – согласился Арсений, – он ведь был другом семьи. Он многим обязан отцу.
– Ну да, – сказал Дерябкин, – а теперь мы обязаны памяти Загорского… Ладно, ближе к делу.
Он положил руку на мешочек, вытащил из него крупный круглый бриллиант, взвесил на руке и спросил:
– Сколько вся эта музыка стоит?
Алсуфьев поколебался секунду, потом все-таки ответил с некоторой неохотой:
– Учитывая каратность и чистоту, я думаю, от полутора до двух миллионов. Долларов, разумеется.
Полковник покачал головой: два миллиона. Это гораздо больше, чем он может заработать за всю жизнь.
– Это больше, чем заработает весь ваш отдел, – засмеялся Алсуфьев.
Полковник согласился – пожалуй. Но это только там, на Западе. А здесь за такие брильянты выдадут не доллары, а лет пятнадцать строгого режима. А то и высшую меру дадут – Никита Сергеевич не любит финансовых махинаторов. А это не какая-то валютная спекуляция, это настоящие бриллианты.
Даже под желтым светом фонаря стало видно, как побледнел Арсений Федорович.
– Мить, ты что – серьезно? – спросил он упавшим голосом. – Ты это серьезно – насчет высшей меры?
Дерябкин как-то странно оскалился: а что, похоже, что он шутит? Сам Арсений ведь не шутил, когда бежал из России в Финляндию. Не шутил, и когда назад вернулся. Какое, кстати, задание, дали ему в НТС?
– Да какая разница, какое задание! – закричал Арсений неистово. Зубы его были оскалены, на щеках расцвели пунцовые пятна. – Да какое бы ни было, я его не выполнил! Не затем я сюда ехал, чтобы шпионить и диверсии устраивать. Я приехал свое взять, которое мне по праву принадлежит! А ты мне высшей мерой грозишь! Ну, давай, убей лучше сам, своими руками! Стреляй в брата, не стесняйся! Ненавижу тебя, волчонок! Был ты мне братом, а стал чекистом, таким же убийцей, как те, которые отца прикончили! Правильно я тебя тут бросил, мерзавца, надо было вообще тебя прибить! Ну, стреляй, что же ты ждешь?!
С этими словами он вскочил со скамейки и кинулся на брата, держа перед собой скованные наручниками руки. Лейтенант метнулся было следом – перехватить, но полковник его опередил. Коротко и сухо ударил кулаком Алсуфьева в грудь, тот повалился на скамейку, хрипя и захлебываясь.
Дерябкин подождал, пока тот успокоится, потом сказал чуть брезгливо:
– Вот что я тебе скажу, братец. Драгоценности эти – не твои, и не мои даже. Камни эти принадлежат советскому государству, и ему они будут переданы в целости и сохранности. А твоя судьба, уж извини, не от меня теперь зависит, а от народного суда…
Эпилог
Воронцов умолк, и сидел теперь в кресле, опустив голову и, по всей видимости, глубоко задумавшись. Волин терпеливо ждал – минуту, другую. Потом ему стало казаться, что старый контрразведчик попросту уснул, что нередко случается с немолодыми уже людьми.
– Сергей Сергеевич, – окликнул его старший следователь, – а что было дальше?
Генерал встрепенулся и посмотрел на него. В глазах его, желтых от старости, притаилась печаль.
– Дальше? – раздумчиво протянул он. – Дальше было самое интересное. Полковник велел мне возвращаться в Москву, а сам повез брата в Ленинградское управление Комитета. Перед тем, как нам расстаться, приказал на работу не выходить, сидеть дома и ждать звонка от него.
– И вы поехали и ждали? – удивился Волин.
– И я поехал и ждал, – кивнул генерал. – На третий день мне позвонили с работы. Но это был не полковник, а мой непосредственный начальник майор Фетисов. Он спросил, где я болтаюсь и почему не прихожу на службу. Я отвечал ему, что полковник Дерябкин, в распоряжение которого я поступил, велел мне сидеть дома и ждать его звонка. Услышав это, майор выматерился и велел срочно ехать на службу. Через сорок минут я уже сидел в его кабинете. Майор объявил мне, что вот уже двое суток, как полковник пропал и не выходит на связь. И велел рассказать о деле все, что я знаю…