Все это воскресенье кардинал сновал от одной армии к другой и страстно желал примирить обе стороны. Но король не хотел и слышать ни о каких других условиях, если четыре главные особы из числа англичан не будут отданы на его волю, и если принц и его армия не согласятся на безусловную сдачу. Было сделано много предложений, принц предлагал сдать королю Франции все города и замки, которые были им завоеваны в этом походе, отдать ему без выкупа своих пленников и поклясться не поднимать оружие против короля Франции в течение семи лет. Король и его совет отказались это принять, и дело некоторое время оставалось в ожидании. В конце концов, они объявили, что если принц Уэльский и 100 его рыцарей не сдадутся в плен королю Франции, то он не позволит им уйти без боя. Эти условия принц и его армия с презрением отвергли.
Пока кардинал, радея о мире, разъезжал от одной армии к другой, некоторые рыцари каждой из сторон выехали вперед, к краям вражеских армий, чтобы изучить их позиции. В течение дня случилось так, что сэр Джон Чандос проезжал мимо одного из крыльев французской армии, и сеньор Жан де Клермон, один из королевских маршалов, делал тоже самое, наблюдая за англичанами. Когда оба рыцаря возвращались в свои лагеря, они встретились. Они оба имели одинаковую эмблему на своих плащах, которые носили поверх прочей одежды - Деву Марию, вышитую на лазурном поле или окруженную серебряными солнечными лучами 26. Увидя это, сеньор де Клермон сказал: «Чандос, с каких это пор вы носите мой герб?» «Это именно вы носите мой, - ответил Чандос, - поскольку он столько же мой, сколько и ваш». «Я это отрицаю, - сказал сеньор де Клермон, - и если бы не перемирие между нами, я бы быстро показал бы вам, что у вас нет права его носить». «Ба, - ответил Чандос, - вы можете найти меня на поле завтрашним утром, приготовьтесь защищаться, и пусть оружие докажет, что он больше мой, нежели ваш». Сеньор де Клермон ответил: «Это хвастовство англичан, которые не могут придумать ничего нового, кроме того, чтобы присваивать себе то хорошее, что принадлежит другим». На этом они и расстались без лишних слов, и каждый вернулся к своим войскам. Кардинал Перигорский, оказавшись неспособным примирить короля и принца, поздним вечером вернулся в Пуатье. Это день французы провели на своих стоянках, где жили спокойно, имея изобилие продовольствия, тогда как, с другой стороны, англичане оказались в трудном положении, не зная куда отправиться за фуражом, так как они были столь плотно блокированы французами, что никуда не могли двинуться, не подвергаясь при этом опасности. В это воскресенье они сделали много насыпей и вырыли рвы вокруг тех мест, где были расставлены лучники, что бы лучше их прикрыть.
Утром понедельника принц и его армия были быстро приведены в готовность, и построились, так же как и накануне. Французы тоже поднялись с восходом. Кардинал, вновь вернувшийся этим утром, полагал, что своими увещеваниями он сможет помирить обе стороны, но французы сказали ему возвращаться туда, куда ему будет угодно и не пытаться навязывать им еще какие-либо переговоры или разговоры о мире, а то как бы с ним не случилось ничего худого. Видя, что все его труды напрасны, кардинал покинул короля Франции и уехал к принцу Уэльскому, которому сказал: «Дорогой сын мой, старайся как только можешь, поскольку должна произойти битва, а я не могу никакими средствами умиротворить короля Франции». Принц ответил, «что таково намерение и его самого и его армии, и что Бог защитит правого». Затем кардинал распрощался с ними и вернулся в Пуатье. В его свите было несколько рыцарей и латников, которые больше тяготели к французам, нежели к англичанам, и которые, увидев, что битва неизбежна, покинули своего господина и примкнули к французским войскам, выбрав своим командиром кастеляна Ампосты (Amposta) 27, который в то время входил в свиту кардинала. Кардинал ничего об этом не знал до своего приезда в Пуатье.