Вера, к которой, казалось, потеряли всякий интерес, присела рядом с Кириллом. Тот, уперев руки в колени, неотрывно следил за лекарем, боясь что-то упустить. Взглянув на него, девушка поморщилась. Быстрей бы выбраться из этого сумасшедшего дома.
– Ну что ж… – Денис Аристархович наконец-то оторвался от своих склянок и разогнув спину, медленно подошел к столу и сел на свое место. – Боюсь, мне нечем вас обрадовать. Ваш диагноз, увы, абсолютно верен.
– Вы уверены? – севшим голосом спросил Кирилл, смотря на него большими глазами.
– Безусловно.
– А лечение?
– Его попросту нет.
Повисла тяжелая пауза. Кирилл переваривал услышанное, а Вера сидела, смотрела в одну точку и не чувствовала ровным счетом ничего. Это не было спокойствие. Это была пустота. Настоящая. Всеобъемлющая.
У нее была тайна. Скрытая глубоко внутри от всеобщих глаз, не высказанная вслух надежда. Та, которую Вера хранила и лелеяла, и никому и никогда не собиралась доверять. Маленький нежный росточек под названием «а вдруг… чудо?». Сегодня его не просто растоптали. Его сожгли напалмом, а вместе с ним и что-то безумно важное. Теперь внутри нее было пепелище. Холодное и безрадостное.
В машину молодая пара села, не проронив ни слова. В полной тишине они доехали до дома. Сохраняя молчание, зашли и разбрелись каждый по своим делам. Намного позже, почти под самый вечер Кирилл подошел к Вере и, обняв, спросил, что на ужин.
– Гуляш из говядины.
Трапеза проходила за приятной беседой. Хотя говорил только Кирилл, а Вера лишь дела вид, что участвует в разговоре, то и дело кивая и поддакивая, но всех все устраивало. Закончив с ужином, мужчина вызвался помочь убрать посуду со стола. Пожав плечами, Вера доверила ему столь ответственное дело, а сама пошла в душ.
Внутри до сих пор было пусто. Она сделала то, что от нее хотели, но это потребовало столько сил, сколько у нее попросту не было. И теперь Вера чувствовала себя пропущенной через мясорубку и наспех слепленной карикатурной версией самой себя. Даже врожденный оптимизм и убежденность в светлом завтра не помогали. Вера ощущала себя уставшей и выжатой.
Выйдя из душа, она угодила в ожидающие ее объятия. Кирилл поцеловал Веру в макушку и крепко прижал к своей груди. Она хотела было вырваться, но невольно всхлипнула и поплыла. Ей так хотелось, чтобы ее пожалели, обняли и согрели. Кирилл проявил невероятную чуткость. Он гладил ее по голове, приговаривая.
– Тише, тише. Все будет хорошо.
Вере хотелось сквозь слезы протестовать. Нет, не будет. Не будет хорошо. Все, что они планировали, все это невозможно. Ей страшно. Она не знает, как теперь жить дальше. Что ждет ее в этом самом светлом завтра и будет ли оно таким светлым? Будет ли она, Вера, в нем счастлива?
Все то, что она еще в больнице отложила на потом, мысленно засунув в глубокий ящик и задвинув на задворки сознания пометив крупными буквами «подумать на досуге», вывалилось на нее и придавило. Ничего не изменилось. Как и тогда, так и сейчас Вера была не способна обдумать все, взвесить и принять решение. Любое решение – ответственность. Любое решение предполагает действие. А действовать страшно. Ведь за каждым действием следуют изменения. К чему они приведут? Будет ли она сожалеть или нет? Страшно. Как же страшно. Хотелось засунуть все мысли в сундучок, обмотать его цепями и утопить в самом глубоком месте.
Слезы понемногу затихли. И как только всхлипы прекратились, начались поцелуи. Меньше всего Вере сейчас хотелось подобных утешений, но сопротивляться не было сил. Ее тело безвольной куклой весело на руках мужчины, а он и не замечал ее состояния. Более того, он медленно, но уверенно перемещался вместе со своей ношей в спальню.
Может быть, для кого-нибудь секс в момент душевного разлада и является спасительным актом. Возможно, это подбадривает их, вселяет уверенность или еще что-то в подобном ключе, но Вера была явно не из их числа. Ласки призванные расслабить только сильнее сковывали. Ощущая себя в высшей степени гадко, она позволила всему произойти. Лежа в объятиях тяжело дышащего мужчины, Вера проклинала себя за уступчивость.
– Люблю тебя, – выдохнул Кирилл ей в волосы.
От нежных слов не стало теплее. Внутри все еще было пепелище, теперь уже припорошенное снегом. Она замерзла, казалось уже навечно.