– Ваня! Его нет! Его больше нет!
Застыв изваянием полным боли и скорби, супружеская чета предавалась отчаянию. Только причина у каждого из них была своя. Если Агата оплакивала члена своей семьи, своего названного брата, своего соотечественника и идейного вдохновителя, то Иван испытал настоящий ужас. Теперь никто не сможет защитить его от Глеба или Семерелла, если они захотят отплатить ему за былые ошибки. Обнимая и поглаживая по спине плачущую жену, он жалел лишь об одном. О том, что Агата слишком любит своих братьев.
Несколькими часами позднее, под самое утро, когда все слезы высохли, и боль утраты не ощущалась больше как открытая рана на сердце, раздался едва слышимый звон дверного колокольчика. Иван, напрягшись, слегка сжал плечи Агаты, и поспешил удалиться на кухню, прихватив с собой оставленное на витрине полотенце. Секунду и в общий зал неслышной тенью скользнул Глеб. Осмотревшись, он прямиком направился к Агате.
– Твой муж избегает меня?
– Как видишь… – безжизненно ответила она, сидя за тем же самым столиком.
– Глупо, – он сел напротив, расстегнув пуговицы черного с иголочки пиджака.
– Должен же он хоть на кого-то злиться за свою нынешнюю природу, – Агата горько усмехнулась и развела руками.
История ее знакомства с мужем и все дальнейшие события до сих пор отзывались в ней чувством вины.
– Могу это исправить, – хищно оскалился в ответ Глеб.
Агата знала, как сильно его бесило, с какой легкостью она позволила нацепить на себя ярлык виновницы, но услышав подобное предложение, тут же вскипела.
– Только попробуй. И смени уже наконец-то цвет. Весь в черном, прямо как жнец, – критично обвела она взглядом его извечный угольно-черный костюм-тройку.
Глеб, откинувшись на стуле, прикрыл глаза и хмыкнул.
– А разве мы все не жнецы? Ты и я?
Агата хотела было возразить, но замерла с открытым ртом так и не сказав ни слова. Стоило ли спорить, когда каждый из них мог одним лишь касанием развеять любое живое существо в энергетическую пыль? И не достаточно ли на их руках чужих загубленных жизней?
– Что теперь? – спросила она, глядя в одну точку перед собой.
– Он оставил письмо, – Глеб достал из кармана запечатанный конверт и протянул его ей.
– Что это?
Мужчина пожал плечами. Взяв конверт, Агата любовно провела пальцами по сургучной печати, которую Сергей по старой привычке оставлял на всех своих письмах и рукописях. Надломив ее, Громова углубилась в чтение. И чем дольше она читала, тем больше ее лицо становилось похоже на восковую маску.
Дочитав письмо, она закрыла глаза и сжала ни в чем неповинный лист бумаги. Медленно поднявшись со стула, миловидная блондинка с пухлыми губами резко распахнула свои большие серые глаза и со всей силы ударила кулаком по столу. Мебель от подобного варварского обращения разломилась, и с грохотом упала на пол. Не выпитый и давно остывший кофе разлился по полу, а чудом уцелевшая чашка куда-то закатилась.
– Ублюдок! Как же я его люблю и как же сильно я его сейчас ненавижу! Трус! Настоящий трус и подлец!
На ее крики из кухни выбежал Иван и замер, переводя взгляд с разъяренного лица жены на совершенно спокойного Глеба, который, так и не пошевелившись, пристально наблюдал за Агатой своими глазами маслинами.
– Что случилось? – наконец спросил он, когда женщина перестала сыпать ругательствами и перевела дух.
– Он! – гневно вскричала она и замолчала. Взяв себя в руки, Агата продолжила уже спокойней. – Как он может? Сначала Глеб, теперь я. Мы ведь больше чем часть единого целого. Мы семья. Как он может просить о таком?… не просить, а даже ставить перед фактом… Как же я его ненавижу…
Громова всплеснула руками от переизбытка чувств.
– А кого кроме семьи ему было просить? – подал голос Глеб. В его руках оказалась любимая им колода карт. С невероятной быстротой масть сменяла масть. – Ты думаешь, он хотел бы, чтобы кто-нибудь видел его таким в последний момент? Сломленным? Несчастным? Желающим умереть?
– А кто в этом виноват? – истерично взвизгнула Агата. Сама испугавшись своего тона, она спрятала лицо в ладонях.
Иван осторожно подошел к ней и приобняв за плечи стал успокаивать.
– Милая, не расстраивайся. Я думаю, Глеб прав. В такой момент навряд ли хочется, чтобы тебя видел кто-то чужой. Да и кто, если не семья, тебя поймет?