– Нет.
– Шотландский доктор Вуд. В пятьдесят третьем году. Ну и началось… Цель, как водится, была благая; получилось же опять дерьмо. Очень быстрое усвоение наркотики и очень быстрое к ней привыкание. И очень легко ошибиться и превысить дозу! Шприц Вуда убил людей больше, чем иная война. Жена самого докторишки умерла от передозировки.
Для чего я это вам рассказываю? Чтобы привлечь внимание к давно назревшему вопросу. И в России назревшему, и во всем мире. Все стало в последнее время очень серьезно, налицо опасность для общества. На нашей ярмарке всегда курили опиум и гашиш, это правда. Но кто? И где? Восточные купцы в Караван-сарае да в притонах Татарского квартала. То было их дело! В ихних палестинах опиум – обыденность. Некоторые наши дураки тоже баловались от скуки. Мишка Хлудов – ну, тот все испробовал; Васька Перлов… Русского купца, кроме белой горячки, ничего не берет.
Но теперь не так. Проклятые доктора изобрели страшный яд и назвали его лекарством. В 1817 году германец Сертюрнер открыл морфий – и сам же сошел от него с ума. Лучше бы он сдох на год раньше! Теперь-то уж поздно. Нюхать и колоться вошло у молодых людей в большую моду. Человек не скотина, испортить недолго. Не шутки идут, а юные погубленные жизни… А правительство молчит! А закон молчит!
Миллионщик перевел дух, сердито стукнул тростью об пол, грустно вздохнул.
– Вам никому нет до этого дела. А ведь вы власть, вы должны предупреждать преступления, охранять жизни и здоровье людей! Но вы отворачиваетесь в сторону.
– У нас нет законных оснований для действий, – лаконично ответил Благово.
– Я знаю наперед все, что вы скажете. Что не можете подменять закон, и далее в этом же роде… А дети тем временем умирают.
– Господин Блинов! Вы понимаете, как опасно именно в России самостоятельно вершить правосудие? Пугачевщины захотелось? Она и так случится, недолго осталось… Наркотика – это зло, согласен. Но бороться со злом руками душителей – это добро, что ли? Чем вы тогда лучше их – для Бога?
– С Богом я сам разберусь и за грехи свои отвечу. Так, как я – нельзя. А как можно? Научите! Писать в Сенат? Писал. Министру внутренних дел? Я дважды был у него на приеме. Государю писал! Без толку. Получил благоволение «за ответственную гражданскую позицию»… Ну и как тогда бороться? По-вашему – никак. Очень удобно: нет законных оснований, стало быть, можно ничего и не делать. И умыли руки!
– А вы решили вершить правосудие по собственному разумению.
– Да, решил. Видя ваше бездействие. Когда Наташа умерла…
Старик осекся, но быстро справился с собой и продолжил:
– Как она умерла, я сначала хотел наказать того мальчишку, дрянного барчука. Сам из бывших крепостных, у князя Репнина в рабстве состоял, насмотрелся. А как глянул на него, на Валевачева этого – батюшки-святы, ребятенок еще совсем! Не ведает, что творит. И в эти-то годы уже морфиоман… Но нашелся тот, кто ведал. Все он понимал! Только денег очень хотел. Вот его я жалеть не стал. Потому – для острастки. Теперь на годы вперед запомнит аптекарское племя, что можно, а что нельзя.
– Вы полагаете, что на годы?
– Полагаю, господин Благово, полагаю. На государство, на вас у меня надежды нет никакой. Хочешь сделать как следует – сделай сам, это правило я давно понял. Иначе не стал бы миллионщиком. Разговор у меня короткий, что обещаю – то и выполняю, и все в Нижнем это знают. Ребята, что вы укатали на прииски, были здесь вчера…
– Где это – «здесь»?
– В городе.
Алексей вскочил.
– Да ты садись, Лыков, их уж и след простыл. Второй раз не поймаешь… Так вот, они снова обошли все аптеки. И сказали этим фармазонам: команду никто не отменял! Случится вам нарушить блиновский приказ, мы придем снова, но уже чтобы казнить. Так что убежден – острастка будет.
На этих словах мукомол встал, надел котелок и с достоинством удалился. И мудрый Благово не нашелся, что сказать ему вдогонку…
В 1884 году Форосков, ставший помощником начальника сыскной полиции, снова арестовал душителя Данилу. Старые знакомые побеседовали почти по-дружески. Бандит не таясь рассказал, что они с напарником получили тогда от миллионщика Блинова за убийство аптекаря пятьдесят тысяч рублей. И содействие в побеге. Иван на полученные деньги открыл трактир в одном из южных портовых городов, живет там по чужому паспорту и вполне обеспечен. Данила же спустил свою долю в карты и по-прежнему кормится грабежами.
И последнее. Маленький комиссионер Ягода все-таки уехал с перепугу в Рыбинск. Там у Гершона Фишелевича в 1892 году родился сын Генох. Затем семья вернулась в Нижний, и молодость Геноха прошла именно в этом городе. Сначала он сделался учеником аптекаря, потом анархистом. В 1908 году молодого революционера подозревали в связях с полицией, но архивы охранного отделения этого не подтверждают. В советской России Генох стал Генрихом и постепенно вырос до начальника грозного ОГПУ. Именно Ягода-младший создал первые фальсифицированные политические процессы: троцкистов, вредителей… Четыре ордена Красного Знамени и орден Ленина отметили его успехи в уничтожении людей. Революция пожирает своих детей; пожрала и его.