Аэропорт в несколько раз больше нашего на Кулебре. В просторном прохладном зале суетливо мечется мой санитар. Опять двадцать пять, опять какие-то нескладушки! Сажают в кресло с колесами и оставляют в центре зала. Звоню Свете. Чувствую, что жена очень нервничает, а когда она нервничает, то повышает голос. Говорит, что Яшка уже на пароме с Кулебры, на пути ко мне в больницу. Я недоумеваю: зачем ему срываться с работы? И чем он мне сейчас поможет? Нет, все-таки быть главным действующим лицом спокойнее. Я-то знаю, что со мной происходит (не знаю, правда, чем все закончится). Надо бы успокоить Свету, а я как ребенок говорю: «У меня инфаркт, а ты мне выговоры делаешь».-
В конце-концов скорая приезжает и через какой-то час я оказываюсь в реанимации.
Пока едем, рассматриваю потолок и продолжаю думать о несправедливости происходящего со мной.
Потом усмехаюсь: придурок, какая несправедливость, чего ты тут забился в рыданиях и истерике? Ты забыл про двадцать лет алкашества? Ты забыл про это? Забыл про то? Тебе ли плакаться на судьбу? Из всех известных тебе балбесов, ты оказался самым удачливым....
И еще думаю: винт на подвесном моторе так и не заменил. Там работы всего на пять минут....
И еще думаю: Ты что, решил, что для тебя одного сделано исключение, и так и будешь идти и идти вперед, неподвластный времени, с легким презрением посматривая на своих пузатых и скрученных многочисленными болезнями сверстников? Не ной, Дориан Грей хренов.
И еще думаю: а ведь ветер почти спал, и теперь можно было бы спокойно подклеить заплаты на тенте на мостике....
И еще думаю: вернусь домой, сразу плавать с маской, наверное, не смогу, нельзя. Придется потихоньку, для начала вокруг «Мамбо». А потом уже легонько и к рифу. Иначе нельзя, быстро жиром зарастешь, тем более, что с куревом придется расстаться ....
И еще думаю: ни хрена себе, «срочная эвакуация». Да я уже успел бы не только помереть, но и похолодеть за время этой очень срочной эвакуации. Как там по-латыни «посмертное окоченение», что-то типа «ригорус мортис»...
Реанимация есть реанимация. Сколько я их повидал по своей переводческой работе! Но эта производит особо мрачное впечатление. Все залито ярчайшим светом. Со всех сторон громкий разговор. Облицованный плиткой бокс с одной высокой кроватью. Вокруг аппаратура. От остального отделения эта закута отделена пластиковой шторой, которая сейчас наполовину отдернута.
Через пять минут я уже подключен к кислороду и к монитору сердечной деятельности и к чему-то еще – в общем, весь опутан трубками и проводами. Руками-ногами еще пошевелить можно, но с койки слезть – пустое дело, можно и не пытаться.
А еще через пять минут осознаю, что в отделении зверский холод. Прошу одеяло, приносят тоненькую простынь. В пятый (или десятый, или пятнадцатый) раз рассказываю свою историю, отвечая на вопросы врача. Когда описываю, как я добирался до клиники на Кулебре, брови у врача прыгают вверх.
«Ну что ж, может вам будет интересно узнать, что вы лезли вверх по склону горы сразу после инфаркта» - говорит он на хорошем английском
«А у меня точно инфаркт?» -
«Никаких сомнений. Считайте, вам очень повезло, что после этого вы сейчас со мной беседуете». -
Опять прошу одеяло, приносят вторую тощую простынку. Значит не помер я от инфаркта только для того, чтобы превратиться в ледышку.
Звонит жена. «Я прямо сейчас закажу билет и вылетаю к тебе из Тампы. А на работе возьму медицинский отпуск» -
«Думаю не надо. Вот смотри: я в больнице, живой, пусть и не совсем здоровый. Сейчас приедет Яшка и все вопросы мы с ним решим. На Большом Острове ни тебе, ни Яшке остановиться негде. На одну – две ночи пристроят, а потом? А если ты на «Мамбу» переберешься, то что? Каждый день с Кулебры сюда мотаться? То есть, проблем сразу станет больше» -
«Ну, не знаю..., так было бы спокойнее.» -
«Думаю наоборот. Я все время буду думать об этом и волноваться» -
«Ладно, пусть так». -
Слышу знакомый голос и в проеме бункера появляется Яшка. «Ну как ты, пап?»
Приветственно протягиваю спеленутую липкой лентой руку с иглами и мириадом тянущихся во все стороны трубок: «Ничего, сыночек. Я в порядке. Ты можешь у этих придурков попросить нормальное одеяло, пока я не заледенел?»
«Подожди». - Наклонившись над рюкзаком, сын извлекает мой родимый красный плед, под которым я всегда зимой сплю на яхте. Господи, какое чудо! Неужели сейчас уйдет пронизывающий холод? Им-то хорошо, все в зимних куртках ходят, а пациентам как? Каково неподвижному в маечке без рукавов и в шортах? Какой-то невиданный дурдом. Снаружи тропическая жара, внутри полярная стужа. Какой смысл? Какой смысл запускать кондиционеры на полную мощность, чтобы все дружно мерзли?