Он говорил о себе в третьем лице, как о предмете. И это пугало больше, чем любая вспышка хронофагического голода.
Капитан Малкон хрипло кашлянул.
«Прекрасная речь. Прямо как у шпиона, который пытается убедить нас в своей безобидности. Как мы можем быть уверены, что этот... «процесс перекомпиляции» не завершится тем, что ты снова превратишься в того бездушного идола из библиотеки? Или в нечто худшее?»
Артемий посмотрел на капитана, и в его взгляде вновь мелькнула искра — на этот раз не иронии, а чего-то древнего и хищного.
«Вы не можете быть уверены, капитан. Так же, как и я. Жизнь — это постоянный риск. Вы рискуете каждый раз, доверяя своему утреннему вину, не проверяя его на яд. Вы рискуете, доверяя стражнику у своей двери. Теперь ваш риск просто приобрёл моё лицо. Привыкайте.»
В зале снова воцарилась тишина, на этот раз напряжённая, наполненная невысказанными страхами и подозрениями. Артемий, казалось, не замечал этого. Его взгляд блуждал по сводам зала, по лицам придворных, и Сила видела, как его пальцы слегка подрагивали, будто он мысленно настраивался на их внутренние вибрации, «прослушивая» их страх, их недоверие, их надежду.
Именно в этот момент его глаза внезапно остановились на одном из младших слуг, стоявших у дальней стены с подносом. Юноша, лет шестнадцати, с бледным, испуганным лицом. Артемий замер, его тело внезапно обрело былую, хищную собранность.
«Ты, — его голос прозвучал громко и властно, заставив слугу вздрогнуть. — Подойди.»
Все застыли в изумлении. Слуга, дрожа, сделал несколько шагов вперёд.
«М-господин?»
Артемий подошёл к нему так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он не сводил глаз с юноши, изучая его с нечеловеческой интенсивностью.
«Ты болен, — констатировал он. — Несварение. Вернее, его последствия. В твоём пищеводе и верхнем отделе желудка идёт вялотекущий воспалительный процесс. Ты неделю назад переболел лихорадкой, тебя лечили отваром горькой полыни и коры железняка. Неправильная дозировка. Печень не справляется.»
Слуга побледнел ещё больше, его глаза округлились от ужаса.
«К-как вы...»
«Я слушаю, — просто сказал Артемий. — Твой резонанс... он кричит об этом. Диссонанс в гепатобилиарной системе. Как фальшивая нота в оркестре.»
Он поднял руку и, прежде чем кто-либо успел среагировать, легонько коснулся пальцами живота слуги. Ни вспышки света, ни гула. Лишь лёгкое, едва заметное движение его запястья, точность которого мог бы оценить лишь другой нейрохирург. Слуга ахнул, но не от боли, а от неожиданности. Затем его лицо исказилось от изумления.
«Боль... она прошла. Тяжесть...»
Артемий отстранился, его лицо вновь стало бесстрастным.
«Я просто... настроил струну. Временно. Обратись к Оррику, пусть даст тебе отвар расторопши и ромашки. И забудь о том знахарке, что живёт у восточных ворот. Она тебя добьёт.»
Он повернулся к потрясённой аудитории, игнорируя шёпот, перераставший в гул. Его взгляд встретился с взглядом лорда Каэла. В глазах старого аристократа читалось нечто большее, чем изумление. Там была надежда. Страшная, мучительная, но надежда.
«Видите? — тихо произнёс Артемий, и в его голосе впервые прозвучала усталость, не физическая, а экзистенциальная. — Я всё ещё могу быть полезен. Я всё ещё могу... лечить. Даже если я сам — самая сложная патология из всех, что вам доведётся увидеть.»
Он посмотрел на свои руки, словные впервые видя в них не инструмент, а часть самого себя — повреждённую, но живую.
«Мне нужна библиотека. И покой. Мне нужно... разобраться в обломках. Потому что пока я не пойму, что я такое, я не смогу защитить вас от того, что идёт следом.»
«Что идёт следом?» — спросил лорд Каэл, и его голос дрогнул.
Артемий поднял на него свой тёмный, бездонный взгляд.
«Страж был дверью. Мы его захлопнули. Но дверь теперь не заперта. И я почти уверен, что по ту сторону... кто-то уже услышал шум.»
Библиотека цитадели встретила его молчанием, которое было ему роднее любых слов. Воздух, пропитанный запахом древнего пергамента, воска и древесины, был единственным бальзамом, способным хоть как-то унять неумолимый гул в его черепе — эхо столкновения с Стражем, отзвук аннигиляции, которая навсегда изменила структуру его бытия.