«Мне нужно заново научиться... всему. Контролировать это, — он сделал неопределённый жест вокруг своего виска. — Я воспринимаю слишком много. Это мешает думать. Я подобен радиоприёмнику, который ловит все станции одновременно. Мне нужен фильтр. Ты будешь моими... ушами и глазами в мире людей. Ты будешь говорить мне, что является нормальным, а что — нет. Ты будешь напоминать мне...»
«О чём?» — спросил Лир, затаив дыхание.
Артемий посмотрел на него, и в его тёмных глазах на мгновение отразилась бездна одиночества, в которой он оказался.
«Напоминать мне, что значит — быть человеком. Или, по крайней мере, пытаться им быть.»
Это была не просьба учителя к ученику. Это была мольба заблудившегося призрака к единственному, кто ещё видел в нём нечто, достойное спасения. И в этот момент, глядя на преданное лицо юноши, Артемий понял, что его «Протокол самоанализа» потребует нового, самого важного раздела:
4. Внешние якоря.
- Лир: Преданность. Воспринимает меня как «Мастера». Служит эмоциональным и социальным референсом. Требуется защита и руководство.
- Сила Валерьян: Честь. Обязанность. Видит во мне одновременно угрозу и союзника. Является моральным компасом и силовым обеспечением. Отношения требуют переопределения.
- Лорд Каэл: Мудрость. Видит в меня инструмент или надежду для мира. Источник информации и политического прикрытия.
Он сделал первый глоток бульона, затем второй. Процесс шёл мучительно медленно. Но он начался. Не с грандиозного акта магии или нового открытия, а с простой, человеческой потребности в пище, в тепле и в том, чтобы тебя кто-то понимал. И пока он ел под восторженным взглядом Лира, в глубине его разума, среди миллионов обломков, один-единственный осколок памяти сиял чуть ярче остальных — воспоминание о том, как он, уже как Отголосок, проанализировал резонансную карту мира и обнаружил на севере след, идентичный своему собственному.
Вигор уже сделал свой ход. Теперь наступала его очередь. Но чтобы сделать его, ему предстояло провести самую сложную операцию в своей жизни — операцию на собственном сознании.
Следующие несколько дней стали для Артемия подобием хирургического отделения интенсивной терапии, где пациентом был он сам, а врачами — его собственная неумолимая воля и терпеливая преданность Лира. Библиотека превратилась в операционную. Он не позволял себе покидать её надолго, инстинктивно понимая, что внешний мир с его шумами, запахами и требовательными взглядами мог в любой момент сорвать хрупкие процессы, происходившие в его сознании.
Его дни выстроились в жёсткий, почти монашеский распорядок, расписанный с точностью до минуты. Сон — четыре часа, прерывистый и наполненный обрывками кошмаров, в которых он был одновременно и хирургом, и пациентом на собственном столе. Приём пищи — простой, питательной еды, которую приносил Лир, наблюдая, как Артемий медленно, с видимым усилием пережёвывает каждый кусок, словно заново обучая мышцы челюсти их функции. Физические упражнения — базовые, восстанавливающие тонус ослабленных мышц: растяжки, медленные отжимания от края стола, ходьба между стеллажами. Это было унизительно. Некогда могущественный хронофаг, способный поглощать время и жизни, теперь с трудом мог сделать двадцать шагов, не запыхавшись.
Но главная работа происходила внутри.
Он начал с малого — с дыхания. Сидя в центре библиотеки с закрытыми глазами, он пытался отфильтровать шум. Резонансный фон мира обрушивался на него лавиной: тихий гул земных недр под цитаделью; вибрация далёкого кузнечного молота; сложные, переливающиеся узоры эмоций сотен людей, населявших крепость — тревога, скука, вожделение, усталость; даже тихий, мерцающий хор растений в саду и микроскопической жизни в камнях.
Раньше, как Отголосок, он просто знал это. Теперь он это чувствовал. И это сводило с ума.
«Фокус, — бормотал он себе, сжимая подлокотники кресла до побеления костяшек. — Не подавлять. Не поглощать. Фильтровать.»
Он представлял своё сознание как сложный радиоприёмник. Он пытался вручную, мысленным усилием, «прокручивать» ручки настройки, отсекая одни частоты и усиливая другие. Сначала он пытался найти тишину. Это оказалось невозможным. Абсолютной тишины не существовало; была лишь симфония бытия, от которой нельзя было просто отключиться.
Тогда он изменил тактику. Вместо того чтобы искать тишину, он искал гармонию. Он вспомнил принцип Слушателей — не приказывать миру, а слышать его. Он перестал бороться с шумом и начал его слушать. Не анализировать каждый отдельный звук, а воспринимать общую картину, как дирижёр слушает оркестр, улавливая не фальшивящие ноты, а общее звучание.