И это сработало. Медленно, мучительно, но сработало. Давление в его черепе начало ослабевать. Он научился отодвигать фоновый гул на периферию сознания, словно понижая громкость. Это не было избавлением, но это было контролем. Хрупким, требующим постоянного напряжения, но контролем.
Лир стал его главным помощником в этой титанической работе. Он был его связью с реальностью, его камертоном нормальности.
«Мастер, вы пятый раз подряд переставляете эти свитки с полки на полку, — осторожно заметил он как-то утром. — Они уже лежали в идеальном порядке.»
Артемий замер, держа в руках тяжёлый фолиант. Он посмотрел на полку, затем на свои руки.
«Их резонанс... был несбалансированным, — наконец сказал он, с трудом подбирая слова. — Хронологический порядок нарушал гармонию тематических вибраций. Я... корректировал.»
«Лорд Каэл сказал, что они всегда лежали именно так, и его это устраивало, — мягко напомнил Лир. — Может, просто оставить их как есть?»
Артемий какое-то время молча смотрел на свитки, его лицо было искажено внутренней борьбой. Перфекционизм Отголоска сталкивался с практицизмом Артемия и простым человеческим «и так сойдёт».
«Принять как данность, — наконец прошептал он, медленно возвращая свиток на место. — Неоптимально. Но... допустимо.»
Это была маленькая победа. Победа не разума над хаосом, а человеческой гибкости над машинной логикой.
Следующим этапом стали эксперименты с резонансом. Он начинал с малого — с того, что уже продемонстрировал в зале. Он просил Лира подойти ближе и, концентрируясь, читал его состояние. Сначала это были лишь базовые физиологические показатели — сердцебиение, мышечное напряжение, признаки усталости. Затем, по мере того как его восприятие оттачивалось, он начал улавливать и эмоции — смутную тревогу, всплеск радости, когда он его хвалил, глухую тоску по дому.
«Вы сегодня... беспокоитесь о чём-то, — сказал он однажды, глядя на Лира, который старательно подметал пол. — Что-то связанное с вашей сестрой. В деревне.»
Лир вздрогнул и выронил метлу.
«К-как вы... Да. Пришло письмо. Она заболела. Но ничего серьёзного!» — он быстро добавил, заметив, как взгляд Артемия стал пристальным, аналитическим.
Артемий подошёл к нему. Он не прикасался к нему, лишь смотрел, его глаза следили за мельчайшими изменениями в биополе юноши.
«Ложь, — тихо констатировал он. — Серьёзно. Лихорадка. Воспаление лёгких. Знахарка даёт ей какую-то дрянь, от которой ей только хуже.»
Лир побледнел, и его бравада рассыпалась в прах.
«Я... я не хотел грузить вас своими проблемами, мастер...»
«Глупо, — отрезал Артемий. Но в его голосе не было гнева. Была усталая констатация факта. — Ваша тревога создаёт диссонанс. Он мешает моей работе. Следовательно, ваша проблема становится моей проблемой.»
Он повернулся к столу, набросал несколько строк на клочке пергамента — не рецепт, а точную схему, комбинацию трав и их пропорций, основанную на его анализе «резонансного отпечатка» болезни, который он уловил через Лира.
«Отнеси это Оррику. Пусть приготовит отвар и отправит с最快шим гонцом. И скажи ему добавить мёд. Не для пользы, а чтобы замаскировать вкус. Она ребёнок. Дети не любят горькое.»
Лир взял записку дрожащими пальцами, на глазах у него выступили слёзы.
«Мастер... спасибо. Я...»
«Не благодарите, — Артемий уже отвернулся, возвращаясь к своим записям. — Это была логичная и прагматичная коррекция помех. Теперь ваш резонанс снова стабилен. Можете продолжать работу.»
Но когда Лир, сияя, выбежал из библиотеки, Артемий на несколько секунд замер, глядя в пустоту. В его сознании, среди холодных отчётов и схем, всплыл крошечный, яркий осколок памяти. Его собственная сестра, много лет назад, в его прошлой жизни. Она плакала, когда он, юный студент, уезжал в столицу. Он тогда был полон амбиций и счёл её слёзы проявлением слабости. Теперь, сквозь призму чужой боли Лира, эта память обожгла его странной, забытой нежностью.
Он резко тряхнул головой, отгоняя образ. Эмоции были неэффективны. Они были помехой. Но почему тогда этот момент «неэффективности» заставил его почувствовать себя... более цельным?
Именно в такие моменты в дверях библиотеки появлялась Сила. Она не заходила часто и никогда надолго. Её визиты были похожи на инспекцию. Она приходила, молча стояла несколько минут, наблюдая за ним, а затем так же молча уходила, оставляя после себя ощущение невысказанного вопроса и тяжёлого, неловкого молчания.
В один из таких вечеров, когда за окном уже спустились сумерки, а Артемий сидел, уставившись на карту с отметками резонансных аномалий, она нарушила традицию.