«Ты думаешь, ты всё понял, Воронов? — он почти выплюнул его старое имя. — Ты, который всегда смотрел на людей как на биомашины, вдруг возомнил себя знатоком душ?»
«Я смотрю на тебя не как на душу, а как на клинический случай, — отрезал Артемий. — Патологию, возникшую на почве когнитивного диссонанса. Ты не смог примирить свой идеал порядка с хаосом реальности и совершил экзистенциальное самоубийство, выбрав сторону хаоса. Это... изящно. И трагично.»
«Сбереги своё жалкое сочувствие!» — проревел Вигор, и пустота вокруг них содрогнулась от усилия. — «Ты говоришь о трагедии? Я покажу тебе трагедию! Я видел её! Ту самую «Тишину», что все так боятся! Это не конец... это облегчение! Вселенная, уставшая от собственного несовершенства, от бесконечных циклов боли и надежды, которые ни к чему не приводят! Она хочет покоя! А я... я лишь помогаю ей достичь его!»
В его словах впервые прозвучала не просто мания, а неистовая, фанатичная убеждённость. Это была не жажда разрушения, а миссия. И это делало его в тысячу раз опаснее.
«Ты слышал её? — тихо спросил Артемий. — Или ты лишь проецируешь на Вселенную собственную усталость, Малхаар? Свою боль от предательства, которое ты же сам и совершил, убив меня?»
Это был удар ниже пояса. Сознание Вигора, пойманное в ловушку и вывернутое наизнанку этим диалогом, на мгновение дрогнуло. Багровая форма поплыла, и сквозь неё на долю секунды проступило другое лицо — лицо человека. Усталое, умное, с глазами, полными разочарования и той самой, старой боли, на которую намекал Артемий.
«Ты... ты ничего не знаешь...» — его голос стал всего лишь шёпотом.
«Я знаю, что боль — плохой советчик для учёного, — сказал Артемий. Его тон смягчился, потерял свою хирургическую остроту. — Она искажает данные. Ты смотришь на Вселенную и видишь лишь отражение собственных шрамов. Я предлагаю тебе... альтернативный диагноз.»
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Поддерживать ловушку и вести этот разговор было равноценно проведению двух сложнейших операций одновременно.
«Ты прав, — сказал Артемий. — Вселенная, возможно, иррациональна. Жизнь — это аномалия, борьба с энтропией. Но в этой борьбе рождается не только боль. Рождается музыка. Ты слышал её, когда мы создавали иллюзию Камня. Та музыка — не иллюзия. Это голос самой жизни, самой материи, сопротивляющейся распаду. Это не менее реально, чем твоя Тишина. Просто... сложнее.»
Он вытянул руку, не для атаки, а как бы указывая на что-то за пределами их ловушки, на сам мир.
«Я не предлагаю тебе вернуться к старой, слепой вере в порядок. Я предлагаю тебе признать сложность. Признать, что иррациональность и красота, боль и надежда — всё это часть данных. Игнорировать их — значит быть плохим учёным.»
Вигор смотрел на него, и в его взгляде бушевала война. Ярость, ненависть, старые обиды — и проклятое, неуместное любопытство. Любопытство учёного, которому показали новую, невероятную теорию.
«И... что? — с насмешкой, лишённой прежней силы, прошипел он. — Ты предлагаешь нам объединить усилия? Стать партнёрами в изучении этого... феномена?»
«Нет, — Артемий покачал головой. — Слишком поздно для этого. Слишком много крови между нами. Но я предлагаю тебе перемирие. Уйти. Оставь эту сеть. Оставь этот мир. Ищи свою Тишину в другом месте. Потому что если ты продолжишь... мне придётся тебя уничтожить. Не как монстра, а как ошибку. Как опасную гипотезу, которая не подтвердилась.»
Это было страшнее любой угрозы. Это был приговор, вынесенный с холодной, научной беспристрастностью.
Пустота ловушки снова задрожала. Сила Артемия иссякала. Лир, чувствуя это, из последних сил подпитывал круг, но его резервы тоже были на исходе.
Вигор почувствовал это. Его багровая форма снова начала уплотняться, ярость возвращалась, сметая следы смятения.
«Твоё великодушие... твоё «предложение»... оно так же ничтожно, как и ты сам, Воронов. Ты не можешь меня уничтожить. Потому что для этого тебе пришлось бы принять ту самую силу, которую ты так опасаешься — силу абсолютного решения. Силу бога. А ты... ты всего лишь хирург.»
Поле подавления затрещало. По нему поползли паутины трещин. Багровый свет снова начал пробиваться сквозь него.
«Капитан! Готовься!» — крикнул Артемий, отступая от Вигора. Его лицо было искажено усилием. Диалог окончен. Теперь наступала расплата.
Ловушка была вот-вот готова рухнуть. И разъярённый, оскорблённый до глубины своего существа Вигор вырвется на свободу. И его ярость теперь будет направлена не просто на уничтожение, а на то, чтобы доказать свою правоту самым ужасающим образом — заставив Артемия совершить тот самый выбор, в котором он его обвинял.