Его рука непроизвольно дёрнулась. Тень чёрного сияния, знакомого и отвратительного, затрепетала на его ладони. Он почувствовал старый, сладкий и тошнотворный голод.
НЕТ.
Это был не крик. Это был закон. Принцип. Выбор.
Он не стал бы им. Не теперь. Не после того, как прошёл через всё это. Не после того, как собрал себя по кусочкам не как монстра, а как целителя.
Он посмотрел на багровый вихрь, на стираемую реальность, на своих павших друзей. И он понял. Он не мог победить эту силу. Но он мог её... перенаправить.
Вместо того чтобы открыться голоду, он открылся чему-то иному. Он вспомнил тишину после своего жертвенного импульса, когда его сознание рассеялось по сети. Он вспомнил стабильность Стабилизатора в Лорайне. Он вспомнил «голос фундамента» — ту самую ноту небытия, полную потенциала.
И он объединил их.
Он не стал поглощать энергию Вигора. Он стал проводником. Пустым сосудом.
С молитвой на устах, обращённой не к богу, а к самой физике, он разомкнул свои резонансные границы. Багровый вихрь, лишённый сопротивления, с ревом устремился в него. Энергия распада, способная растворить горы, хлынула в его тело, в его душу.
Но Артемий не пытался её удержать. Он пропустил её через себя, как молниеотвод. Он направил этот чудовищный поток не в себя, а в ту самую, найденную им ноту фундамента — в точку абсолютного нуля и бесконечного потенциала, что он носил в себе.
Это было похоже на попытку направить ураган в игольное ушко.
Боль была за гранью вообразимого. Его клетки кричали. Его разум горел. Он чувствовал, как его собственная сущность начинает рассыпаться под натиском. Но он держал курс. Он был хирургом, проводящим адскую операцию на самом мироздании. Его скальпелем была его воля. Его швами — его понимание.
Багровая энергия, проходя через него, сталкивалась с изначальным потенциалом. Распад встречался с чистым «ничто», из которого всё возникло. И происходила аннигиляция. Не взрывная, а тихая. Энергия не уничтожалась, а... перезапускалась. Возвращалась в изначальное состояние.
На внешнем уровне это выглядело так: багровый вихрь, уже почти сомкнувшийся вокруг Артемия, вдруг замер. Его яростное свечение стало мерцать, затем потускнело. Он начал сжиматься, не отступая, а коллапсируя внутрь себя, как умирающая звезда. Свет поглощал сам себя, оставляя после лишь быстро тающую в воздухе багровую дымку.
Через несколько секунд всё было кончено.
Тишина.
Настоящая, оглушительная тишина.
Кольцо распада исчезло. От Вигора не осталось и следа. Ни вспышки, ни пепла. Он был... обнулён. Возвращён в точку отсчёта.
Артемий стоял на коленях, его тело дымилось. Не от огня, а от перенапряжения. Из его носа и ушей струилась кровь. Он дышал прерывисто, хрипло, каждое движение причиняло невыносимую боль. Он был жив. Но он чувствовал, что внутри него что-то сломалось. Не физически, а метафизически. Тот самый хрупкий баланс, которого он с таким трудом достиг, был нарушен. Цена победы оказалась чудовищной.
Он посмотрел вокруг. Чаша Небес была изувечена. Целый сектор скал просто отсутствовал, как будто его вырезали гигантским ножом. Валуны на дне исчезли. Лир лежал без движения. Сила сидела на земле, уставившись в пустоту, её взгляд был мёртв и пуст.
Он сделал это. Он остановил Вигора. Ценой себя. Ценой своих друзей.
С трудом поднявшись на ноги, он подошёл сначала к Лиру. Проверил пульс. Юноша был жив, просто в глубоком шоке. Затем он подошёл к Силе. Он посмотрел в её глаза и не увидел в них ничего знакомого. Лишь разобранную на винтики и шестерёнки машину воли.
«Сила...» — его голос был хриплым шёпотом.
Она не отреагировала.
Он опустился перед ней на колени, игнорируя боль. Он не знал, можно ли починить душу. Но он должен был попытаться. Он был хирургом.
Осторожно, с бесконечной нежностью, которой он сам от себя не ожидал, он прикоснулся пальцами к её вискам. Он не стал лезть в её разум грубо. Он просто... подал сигнал. Крошечный, гармоничный импульс, несущий в себе лишь одно — память. Память о её чести. О её силе. О том, как она стояла рядом с ним в самые тёмные времена.
Ничего не произошло.
Он попробовал снова. И снова.
И тогда, на третий раз, в её мёртвых глазах что-то дрогнуло. Слёза, единственная, медленно скатилась по её щеке.
Это был всего лишь намёк. Искра в кромешной тьме. Но это было начало.
Артемий закрыл глаза. Битва была выиграна. Но война за души, в том числе и за его собственную, только начиналась. И он, израненный, почти сломленный, но не сдавшийся, должен был продолжать идти вперёд. Потому что другого пути у него не было.