Внезапно его собственная, приглушённая боль отозвалась на эту вселенскую рану. Он почувствовал головокружение и схватился за стол. Перед глазами проплыли тёмные пятна. Он понял, что цена за победу была не только моральной. Физически он тоже был повреждён. Его способность резонировать, его дар — всё было перекручено, перепахано той чудовищной энергией. Он был подобно инструменту, который использовали для того, чтобы остановить лавину, — формально цел, но настройки сбиты, струны ослаблены или порваны.
Он с трудом добрался до кресла и снова опустился в него, глядя в потолок. Что он сделал? Он спас мир от тирана, но покалечил его в процессе. Он спас своих друзей от смерти, но один лежал в коме, а другой — в состоянии живого трупа.
И тогда, в глубине его сознания, шевельнулся старый, знакомый голод. Тихий, едва слышный шепот.
...можно было бы взять его силу... не отдавать... а присвоить... стал бы сильнее... смог бы исцелить их... смог бы починить мир...
Хронофаг. Он не умер. Он просто дремал, придавленный волей Артемия. И теперь, в момент его слабости и отчаяния, он просыпался.
Артемий с силой тряхнул головой.
«Нет, — прошептал он в тишину библиотеки. — Я не пойду по этому пути. Я не стану тобой.»
Но впервые за долгое время его уверенность пошатнулась. А что, если это единственный способ? Что если, чтобы исцелить мир, ему нужно стать тем, кого мир боится? Чтобы починить душу Силы, нужно поглотить чью-то другую душу? Чтобы вернуть Лира, нужно отнять жизнь у кого-то ещё?
Дверь в библиотеку снова скрипнула. На пороге стоял лорд Каэл. Он выглядел ещё более старым и уставшим, но в его глазах горела неугасимая искра понимания.
«Они говорят, ты победил, — сказал Каэл, медленно входя. — Но я вижу на твоём лице не триумф, а скорбь. И вину.»
Артемий не стал отрицать.
«Я... нанёс миру рану, лорд Каэл. Нанёс её, пытаясь его спасти. Я стал тем, против чего боролся — источником хаоса и разрушения.»
Каэл тяжело опустился в кресло напротив.
«Мир уже был ранен, мальчик мой. Ты не нанёс первую рану. Ты... прижёг её. Раскалённым железом. Да, это больно. Да, останется шрам. Но гангрена остановлена.»
«Цена...» — начал Артемий.
«Цена всегда есть, — перебил его Каэл. — Вопрос лишь в том, кто её платит. Ты заплатил часть. Твои друзья заплатили часть. Но мир... мир получил шанс. Тот самый шанс, который ты когда-то дал ему, пожертвовав собой в первый раз.»
Он помолчал, глядя на потухший камин.
«Теперь вопрос не в том, что ты сделал. А в том, что ты сделаешь теперь. Ты можешь сидеть здесь и глодать кости своего отчаяния. Или ты можешь встать и сделать то, что умеешь лучше всего — исцелять. Начать с малого. С тех, кто рядом.»
Артемий поднял на него взгляд. В глазах старика он не видел ни осуждения, ни слепой веры. Лишь суровую, безжалостную правду.
«Я не знаю, смогу ли я, — признался Артемий, и в этом признании была страшная уязвимость. — Я... сломан. Мой дар... он искажён.»
«Ты — не твой дар, — мягко сказал Каэл. — Ты — твоя воля. Ты — твой выбор. Ты всегда им был. Вспомни это.»
С этими словами Каэл поднялся и вышел, оставив Артемия наедине с его мыслями.
Твой выбор.
Да. Это всегда был выбор. Выбор не сдаваться в операционной. Выбор выжить в теле Элиана. Выбор не стать монстром. Выбор стать Отголоском. Выбор вернуться. Выбор не поглотить, а перенаправить.
И теперь ему предстояло сделать новый выбор. Поддаться отчаянию и голоду хронофага? Или попытаться исцелить себя и тех, кого он любит, пусть даже его инструменты повреждены, а руки дрожат?
Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё были руками хирурга. Пусть и израненного. Пусть и уставшего.
Он медленно поднялся. Голод в его душе стих, отступив перед силой воли. Он подошёл к полке с медицинскими трактатами и древними манускриптами по целительству. Он не знал, сработает ли что-то. Но он должен был попытаться.
Путь исцеления начался не с грандиозного жеста или вспышки магии, а с тихого, методичного акта воли. Артемий заперся в библиотеке, отгородившись от внешнего мира, который требовал от него чуда, которого он больше не мог совершить. Его первой задачей была не Лир, не Сила и даже не шрам на мире. Его первой задачей был он сам.
Он начал с диагностики. Сидя в центре зала, он попытался настроиться на привычный резонансный фон. Раньше это было подобно погружению в симфонический оркестр — он мог выделить каждый инструмент, каждую ноту. Теперь это напоминало прослушивание испорченной пластинки. Звук был искажён, полон шумов и помех. Его собственное восприятие било фальшивыми обертонами; там, где должен был быть чистый звук камня, он слышал металлический визг, а тишина между нотами отдавалась в его сознании оглушительным гулом.