Он сосредоточился на простейшем — на собственном дыхании. На ритме сердца. Но даже эти базовые вибрации ощущались чужими, раздробленными. Энергия Вигора, которую он пропустил через себя, не просто прошла — она оставила след. Его резонансная матрица была покрыта микротрещинами, словно стекло, выдержавшее слишком мощную ударную волну.
Протокол реабилитации, — мысленно констатировал он, пытаясь вернуть себе холодный тон Отголоска. Объект: Собственная резонансная система. Повреждения: Многоуровневый диссонанс, нестабильность фоновой частоты, нарушение фильтрующих барьеров.
Он взял один из кристаллов-резонаторов, привезённых из Лорайна. Раньше он чувствовал его чистую, устойчивую вибрацию как нечто само собой разумеющееся. Теперь, прикоснувшись к нему, он ощутил лишь тупой отклик, словно палец был обмотан ватой. Он не слышал кристалл. Он помнил, каким должен быть его резонанс.
Это было хуже, чем просто потеря силы. Это была потеря языка. Он был музыкантом, внезапно оглохшим, но всё ещё помнившим, как должны звучать ноты.
Голод хронофага снова пошевелился на периферии сознания, сладкий и коварный.
...возьми жизнь у кого-нибудь... просто немного... чтобы восстановить связь... один стражник... один преступник... никто и не заметит...
Артемий с силой сжал кристалл, пока его края не впились в ладонь. Боль, острая и реальная, стала якорем.
«Нет, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Я буду исцелять, а не калечить. И начну с себя. Без жертв.»
Он вспомнил основы — не магии, а нейрохирургии. Когда повреждались нейронные пути, мозг искал обходные маршруты. Нужно было не восстанавливать старые дороги, а прокладывать новые.
Он начал с нуля. Не пытаясь охватить весь мир, он сузил фокус до предела. До одного-единственного кристалла на столе. Он закрыл глаза и отключил всё постороннее — шум из-за двери, собственное дыхание, даже биение сердца. Он представлял себя не слушающим, а... слепым, который учится читать по Брайлю. Он водил своим искажённым восприятием по поверхности кристалла, не пытаясь понять его «песню», а просто фиксируя факт его существования. Текстуру. Температуру. Едва уловимую вибрацию, которую ещё можно было почувствовать, даже если нельзя было услышать.
Это было мучительно медленно. Утомительно. Раз за разом его внимание соскальзывало, и в восприятие врывались шумы — отголоски боли Лира, пустота Силы, давящая тишина шрама в Серых скалах. Раз за разом он ловил себя на том, что его рука непроизвольно тянется в карман, где когда-то лежал скальпель, жестом, полным старой, хищной уверенности.
Но он не сдавался. Он был как альпинист, карабкающийся по гладкой стене, за которую не за что ухватиться. Каждое микроскопическое ощущение, каждый миг чистого, незамутнённого контакта с объектом становился крошечным выступом, точкой опоры.
Через час такого титанического усилия он смог, не открывая глаз, с уверенностью на 90% сказать, где именно лежит кристалл. Это был ничтожный прогресс, но это был прогресс.
На следующий день он повторил попытку. И снова. И снова. Он почти не спал, не ел, игнорируя заботливые попытки Оррика и тревожные взгляды слуг. Он был поглощён одной задачей — заново научиться чувствовать мир, не искажая его.
На третий день произошёл первый прорыв. Концентрируясь на кристалле, он внезапно, на долю секунды, уловил не просто вибрацию, а её качество. Не звук, а... цвет. Тёплый, золотистый оттенок, ассоциирующийся со стабильностью и покоем. Это было не слуховое ощущение, а синестезическое — смешение чувств, попытка повреждённого мозга компенсировать потерю одного канала восприятия через другой.
Это был не тот способ, которым он воспринимал мир раньше. Это было нечто новое. Более примитивное, менее точное, но своё.
Он не стал гнаться за этим ощущением. Он просто принял его как факт. Как новый инструмент в своём арсенале.
Именно в этот момент в дверь постучали. Не Оррик. Стук был тихим, неуверенным.
«Войдите,» — сказал Артемий, не оборачиваясь.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Лир. Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги, он держался за косяк, словно боялся упасть. Но он стоял на ногах. И в его глазах, пусть и потухших, жила искра осознания.