Артемий не открывал глаз.
«Рождение — это больно, Лир. И ты появляешься на свет уязвимым и беспомощным. Но именно это даёт тебе шанс вырасти иным. Не таким, как был.»
Он наконец поймал ощущение от воды — прохладную, переливчатую зелень, непрерывное движение. Это было не так информативно, как раньше, но более... осязаемо.
Он знал, что нельзя медлить с Силой. Каждый день, проведённый ею в том состоянии, делал возвращение всё менее вероятным. Но он боялся. Боялся, что его грубое, неуклюжее новое восприятие не просто не поможет, а навредит. Что он, как неумелый хирург, повредит и без того разобранный механизм её воли.
Наконец, он почувствовал себя достаточно устойчивым, чтобы попытаться. Он приказал не беспокоить их и вместе с Лиром направился в покои капитана.
Комната Силы была чистой, опрятной и ужасающе безжизненной. Она сидела в кресле у окна, одетая в простую тунику, её руки лежали на коленях. Она смотрела в стекло, но было очевидно, что она не видит ни залитых солнцем гор, ни парящих в небе птиц. Её знаменитая стальная осанка была сломлена; она сидела ссутулившись, словно невидимая тяжесть давила ей на плечи. В воздухе пахло травами и тишиной — не мирной, а мёртвой.
Лир остался у двери, его лицо исказилось от боли при виде его командира. Артемий медленно подошёл к ней и опустился на колени, чтобы быть на уровне её глаз.
«Сила,» — тихо позвал он.
Никакой реакции. Её грудь равномерно поднималась и опускалась. Она дышала. И всё.
Артемий закрыл глаза, отсекая всё лишнее. Он не пытался прорваться в её разум. Он просто... прислушался к тому, что мог почувствовать.
То, что он ощутил, заставило его внутренне содрогнуться.
Если Лир после кошмара был похож на картину, покрытую паутиной трещин, то Сила... она была как пустое пространство в раме. Он не чувствовал ни страха, ни боли, ни гнева. Он чувствовал ничто. Холодное, гладкое, абсолютное ничто. Ни малейшей вибрации, ни намёка на цвет или текстуру. Её душа не была ранена. Она была стёрта. Вывернута наизнанку и опустошена.
Это было страшнее, чем любая боль, которую он когда-либо ощущал.
Он попытался сделать то же, что и с Лиром — найти хоть какую-то искру, крошечный уголок, не тронутый разрушением. Он водил своим восприятием по её фигуре, как щупом по мёртвой планете, ища признаки жизни.
И спустя долгие, томительные минуты он нащупал нечто. Не тёплое. Не светлое. Нечто твёрдое. Холодное, как сталь, и острое, как лезвие. Крошечный, сжатый в точку фрагмент. Осколок. Осколок её воли. Не надежды, не веры, не любви. Просто воли. Чистой, абстрактной решимости быть.
Он не стал пытаться его «согреть» или «раскрыть». Он инстинктивно понял, что это будет оскорблением. Вместо этого он сделал нечто иное. Он прикоснулся к этому осколку своим собственным, новым резонансом — не гармоничным, не исцеляющим, а таким же повреждённым, израненным, но упрямым. Резонансом существа, которое прошло через небытие и отказалось в нём остаться.
Он не предлагал утешения. Он предлагал солидарность. Я тоже сломан. Но я всё ещё здесь. И ты тоже должна остаться.
Он не знал, дошло ли это послание. Ничего не изменилось. Она продолжала сидеть и смотреть в никуда.
Он просидел с ней ещё час, просто находясь рядом, не требуя и не надеясь. Затем, с тяжёлым сердцем, поднялся и вышел.
«Ну?» — с надеждой в голосе спросил Лир.
Артемий покачал головой.
«Она... в месте, куда я не могу добраться. Пока. Но... есть что-то. Осколок. Маленький. Но он есть.»
Это была слабая надежда. Но в мире, где реальность имела шрам, а величайший воин стал пустой оболочкой, даже слабая надежда была сокровищем.
Именно тогда к ним подошёл один из солдат Силы, с озабоченным выражением лица.
«Господин Элиан. Лорд Каэл просит вас в картографическую комнату. Поступили... тревожные вести.»
Обменявшись взглядом с Лиром, Артемий последовал за солдатом. Он чувствовал усталость, но также и странное облегчение. Внешний мир, со своими проблемами, снова врывался в его жизнь, не давая ему утонуть в трясине собственного отчаяния.
В картографической комнате Каэл стоял перед огромным столом, на котором была развёрнута карта окрестностей. Рядом с ним стоял капитан Малкон, его единственный глаз мрачно сверкал.
«Смотри,» — без предисловий сказал Каэл, указывая на район Серых скал, где находился шрам.
Артемий подошёл. Раньше он чувствовал шрам как безмолвную пустоту. Теперь, глядя на карту, он увидел, что вокруг этой пустоты появились новые отметки. Десятки крошечных, алых точек, рассеянных по горам и долинам вокруг эпицентра.
«Что это?» — спросил он.
«Аномалии,» — хрипло ответил Малкон. «Сначала мелкие. Необъяснимые смерти скота. Растения, вянущие за ночь. Затем... больше.» Он ткнул пальцем в одну из точек. «Здесь, в деревне Узкое Ущелье. Трое детей проснулись с... пустыми глазами. Как у капитана Валерьян. Они не реагируют ни на что. Просто сидят и смотрят.»