Шрам был воплощённой апатией, тотальным безволием, расползающимся по миру. Что, если противоядие — это воля?
Но одной его воли, искалеченной и сомневающейся, будет недостаточно. Ему нужен... усилитель. Магнит, который сможет притянуть и сфокусировать эту силу со всего мира.
Он повернулся к Каэлу.
«Лорд Каэл. Вы говорили, что Древние не успели создать «Камень Основания» — центральный узел сети. Но... они начали его создавать? Остались ли чертежи? Намёки?»
Каэл нахмурился, погружаясь в глубины памяти.
«Легенды гласят... что они успели создать лишь «Прототип». Не идеальный кристалл, а нечто... сырое. Нестабильное. Они забросили эту идею, ибо поняли, что такой центр власти сделает сеть уязвимой. Согласно манускриптам, Прототип был скрыт. Но где...»
«Он здесь, — тихо сказал Артемий. Все взгляды устремились на него. — Не физически. Его... эхо. Его резонансный отпечаток. Я чувствовал его, когда создавал иллюзию для Вигора. Чаша Небес... это не просто место силы. Это место, где они пытались его запустить. И остаток той попытки всё ещё витает в камнях. Я могу... я могу его реактивировать. Временно. Сделать его катализатором.»
«Катализатором чего?» — спросил Малкон, скептически хмурясь.
«Катализатором воли, — обвёл он взглядом всех присутствующих. — Не моей одной. Нашей. Всех, кто готов бороться. Я стану проводником. Чаша Небес — резонатором. А мы... мы все вместе станем источником силы. Силы, которая скажет «нет» расползающейся пустоте.»
Он посмотрел на Лира.
«Это огромный риск. Я не знаю, сработает ли это. Я не знаю, что будет с нами. Но я не вижу другого пути.»
Лир выпрямился, в его глазах загорелась решимость.
«Я с вами.»
Каэл медленно кивнул.
«Эта цитадель, этот мир — мой дом. Я не позволю ему рассыпаться в прах. Я дам тебе всё, что потребуется.»
Малкон после недолгой паузы хрипло произнёс:
«Капитан Валерьян отдала бы за это свой голос. Значит, и я — тоже.»
Решение было принято. Они не бежали от угрозы. Они готовились нанести ответный удар. Но на этот раз их оружием должна была стать не магия, а нечто более фундаментальное — собранная воедино воля к жизни.
Артемий снова направился в покои Силы. На этот раз он вошёл с иной целью. Он не просто искал в ней признаки жизни. Он пришёл за тем осколком, что нашёл.
Он снова опустился перед ней на колени.
«Сила, — сказал он твёрдо. — Мне нужна твоя помощь. Миру нужна твоя помощь. Я не могу забрать этот осколок. Но я могу... попросить тебя дать его мне. Добровольно.»
Он прикоснулся к её руке. Он не пытался войти в её разум. Он просто... показал ей. Мысленным усилием, используя своё новое восприятие, он проецировал в то пустое пространство, что было ею, образы. Алые точки на карте. Пустые глаза детей из Узкого Ущелья. Давящую пустоту шрама. И свой план. Слабый, отчаянный, но единственный.
Он показывал ей не боль и не страх. Он показывал ей необходимость. Долг. Ту самую честь, что была стержнем её существа.
И затем он коснулся того самого осколка воли внутри неё. Он не давил. Он ждал.
Прошли секунды. Минуты. Ничего.
И тогда он почувствовал это. Едва уловимое движение. Не в её теле. Внутри. Тот холодный, стальной осколок дрогнул. Затем, медленно, с невероятным усилием, будто сквозь толщу льда, он начал излучать слабый, но ясный сигнал. Согласие. Не эмоциональное, не осознанное, возможно. Но согласие. Её воля, даже в таком состоянии, отзывалась на призыв к действию.
Этого было достаточно.
Артемий вышел из комнаты, чувствуя, как в его груди загорается крошечная искра надежды. Он не исцелил её. Но он получил её благословение. Её согласие стать частью того, что он задумал.
Теперь ему предстояло самое сложное. Подготовить себя. Найти способ соединить свои обломки в нечто целое, способное выдержать поток, который он собирался через себя пропустить. И снова войти в Чашу Небес — место его величайшей победы и его величайшего поражения — чтобы превратить его в алтарь для молитвы, обращённой не к богам, а к самой жизни.
Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но теперь в них была цель.
Подготовка ко второму посещению Чаши Небес была иной — не тайной и поспешной, а размеренной и торжественной, как подготовка к погребальному обряду. Ибо все понимали — они шли хоронить часть мира, чтобы спасти его целое.